3 года назад я обитал здесь, силясь зацепиться мизинцем ноги за вторую столицу, пытался жить, торчал, гнил, в общем, - зависал. Моя дорого от станции до дома занимала приблизительно минут 20: и каждый шаг был пропитан отвращением к этому месту; пребывая в хорошем настроении, предвкушая грядущее, я мысленно парил где-то высоко, стараясь избегнуть этого мира, я жил в другом мире, в другом месте, стараясь как бы скипнуть поскорей эту сцену, чтобы не оставаться здесь и сейчас (там и тогда) и не видеть жуть здесь. Когда я был в унынии, пейзаж усиливал эффект, и частый меланхоличный настрой превращался по-настоящему депрессивный.
С нашего балкона на улице Новой 7, с 11 этажа открывался вид на пустырь с ЛЭПами, усыпанный плешью жухлой травы, и оформленный по периметру небольшим высохшем рвом, где когда-то была пролегала речка, отделяющим пустоту от машинных магистралей и автобана. На горизонте под хмурым серым небом виднелся Петербург, который больше походил на Ленинград, он был таким близким, и таким далёким. Иногда он плавился в лучах солнца.
Тогда я свой мозг плавил, пытаясь новый урок усвоить, узнать, что привычности ширма скрывает. Тогда реальность представлялась мне тупой прямой, ебучей самурайской тропкой, вымощенной не жёлтым кирпичом, а бетоном серым, не в город изумрудный ведущая, а в тёмных душ Блайттаун. Казалось, что всё, что есть вокруг - есть полигон искусственный, так спроектированный, чтобы свободного человека задушить, вычленить волю к жизни, превратить амбиции большие в толстые ляшки, а идеи великие - в пепел на дне пустой банки «Жигулей», которую я купил на последнюю мелочь, найденную в общих местах проживания, закинул химозную картонку под язык, затыкая уши , ставил чёрную кассету и Рабов Лампы, шёл гулять в осеннем пальто в морозную зимнюю ночь.
«Кина не будет» думал «я» навязчиво. Примерно на эти времена приходится период моего активного увлечения веществами. И в этом месте и времени я часто думал о смерти. Чаще обычного. Я представлял своё мёртвое тело, сброшенное с 11 этажа силой мысли о собственной немощи перед судьбой, которую неспособен взять в руки. Разбитые очки. Шмотки потрёпанные, немое тело кровь источающее на грязном асфальте, пропитанном пивными пятнами и усыпанным бычками и харчками возле парковки, под дверями Росала.
В такой судьбе был такая трагичность, и такая беспомощность, что я находил такой финал в достаточный степени драматичным, надеясь в глубине, что пусть не я, пусть не со мной, но на моих останках, будет положено начало большего чего-то, и бросит семя зелёная подземная артерия, и появится стебель из щели в кафеле, о котором кто-то сложит пусть незатейливую строчку.
