vtt - historical design

«Вспомнил, какими мы были тогда, вернувшись с войны, — молодые и лишенные веры, как шахтеры из обвалившейся шахты. Мы хотели было воевать против всего, что определило наше прошлое, — против лжи и себялюбия, корысти и бессердечия; мы ожесточились и не доверяли никому, кроме ближайшего товарища, не верили ни во что, кроме таких никогда нас не обманывавших сил, как небо, табак, деревья, хлеб и земля; но что же из этого получилось?..»

«Все трое были миланцы; один из них собирался стать адвокатом, другой - художником, а третий хотел быть военным. И после лечебных процедур мы иногда шли вместе в кафе "Кова", рядом с театром "Ла Скала". И потому, что нас было четверо, мы шли кратчайшим путем через рабочий квартал. Нас ненавидели за то, что мы офицеры, и часто, когда мы проходили мимо, нам кричали из кабачков: "Abasso gli ufficiali!" [Долой офицеров! (итал.)]. У пятого, который иногда возвращался из госпиталя вместе с нами, лицо было завязано черным шелковым платком; у него не было носа, и лицо ему должны были исправить. Он пошел на фронт из Военной академии и был ранен через час после того, как попал на линию огня. Лицо ему потом исправили, но он происходил из старинного рода, и носу его так и не смогли придать должную форму. Он уехал в Южную Америку и служил там в банке. Но это было позже, а тогда никто из нас не знал, как сложится жизнь. Мы знали только, что война все еще продолжается, но что для нас она кончена...»

По чёрным улицам белые матери

судорожно простёрлись, как по гробу глазет.

Вплакались в орущих о побитом неприятеле:

"Ах, закройте, закройте глаза газет!"

Письмо.

Мама, громче!

Дым.

Дым.

Дым ещё!

Что вы мямлите, мама, мне?

Видите -

весь воздух вымощен

громыхающим под ядрами камнем!

Ма - а - а - ма!

Сейчас притащили израненный вечер.

Крепился долго,

кургузый,

шершавый,

и вдруг, -

надломивши тучные плечи,

расплакался, бедный, на шее Варшавы.

Звёзды в платочках из синего ситца

визжали:

"Убит,

дорогой,

дорогой мой!"

И глаз новолуния страшно косится

на мёртвый кулак с зажатой обоймой.

Сбежались смотреть литовские сёла,

как, поцелуем в обрубок вкована,

слезя золотые глаза костёлов,

пальцы улиц ломала Ковна.

А вечер кричит,

безногий,

безрукий,

"Неправда,

я еще могу-с -

хе! -

выбряцав шпоры в горящей мазурке,

выкрутить русый ус!"

Звонок.

Что вы,

мама?

Белая, белая, как на гробе глазет.

"Оставьте!

О нём это,

об убитом, телеграмма.

Ах, закройте,

закройте глаза газет!"