no time to analyse

Немного о lalangue и женском наслаждении.

Лакан на протяжении своего учения будет неоднократно переосмыслять наслаждение и его место в устроении человеческой субъектности. В знаменитом тексте “Шесть парадигм наслаждения”, Миллер последовательно проводит линию понимания Лаканом природы наслаждения и его статуса в реальности субъекта. Последнюю парадигму, которая по мнению Миллера завершает лакановские мытарства, он относит ко времени двадцатого семинара и формулировке наслаждения как Одного (Un). Это наслаждение-Одного (l’Une-jouissance) представляет собой такое, для которого не нужен Другой. Миллер относит к нему наслаждение, сконцентрированное вокруг фаллической части тела и наслаждение лалангом (lalangue), который представляет собой речь до вхождения в язык как в порядок Другого.

На мой взгляд, рассматривать фаллическое наслаждение как наслаждение-Одного некорректно, поскольку, хотя Лакан и настаивает, что фаллическое наслаждение характеризуется отсутствием доступа к Другому и, таким образом, выступает в качестве наслаждения “одиночки и идиота”, оно опирается на фантазм, структурированный объектом-а. Это одинокое мужское наслаждение является, таким образом, эффектом дискурса (постольку, поскольку им являются объект-а и фантазм). В семинаре “Еще” Один, Un – относится к означающему S1 (le S Un), которое выступает здесь не в качестве единственного, а в качестве одного как не соотнесенного с другим (S2). Играя на французском созвучии, Лакан говорит про рой (l’essaim) означающих – множественность, которая еще не стала упорядоченным множеством в связке с другим означающим, и которая представляет собой аструктурный лаланг. Наслаждение лалангом – фонетические игры, детская болтовня, для которой не требуется присутствия Другого – на мой взгляд и выступает в качестве наслаждения по преимуществу. Того наслаждения, которое с установлением Другого как порядка дискурса, окажется изгнанным из него и попадет под запрет.

Миллер говорит в несколько парадаксальной логике об этом наслаждении как о наслаждении тела – тела болтающего, а не говорящего. Возвращаясь к изгнанному из фрейдова дискурса инцестуозному наслаждению, мы можем теперь сформулировать его в терминах лаланга – именно от него должен быть очищен Другой, чтобы он мог функционировать в качестве структурированного языком дискурса. Английский язык предоставляет нам исключительную иллюстрацию двух несовместимых языковых измерений: говоря о родном языке, языке, на котором прозвучал первый лепет, первое “бла-бла”, англичане используют слово “mother tongue” вместо “mother language”. Обычно это слово обозначает язык как орган, как удивительную мышцу, которая может напрягаться и опадать, которая задействована в первом контакте с материнским соском, в поцелуе и в великом множестве эротических игр — в первую очередь, конечно, в играх фонетических. Не есть ли этот язык тот самый орган (орган тела, орган речи до языка) который должен подвергнуться кастрации? Не упускали ли мужчины-психоаналитики, встревоженные суфражистским движением и тектоническими сдвигами в том месте, которое тысячелетиями занимала женская речь, еще одного органа, который то и дело грозятся отрезать маленьким детям обоих полов в том случае, когда их “бла-бла” оказывается чем-то, чего “не надо бы”.

Возможно, мы должны рассматривать lalangue в качестве того наслаждения, которого не хватает Другому и для которого нет никакого подходящего репрезентанта постольку, поскольку оно гетерогенно репрезентации как таковой. В формулах сексуации именно в этом месте, в месте нехватки (в более поздних семинарах — в месте неконсистентности) Другого размещено женское, иное наслаждение, о котором невозможно ничего сказать.

В качестве иллюстрации этой мысли я приведу один щекотливый пример из своего анализа. Будучи маленькой девочкой 3-х лет, я предложила своей матери "поцеловаться как жених с невестой". Предложение это прозвучало в автобусе и вызвало смех окружающей публики и мамину неловкость. Хоть мне никто не пригрозил тогда отрезать язык, я сама от него поспешно отказалась и больше подобных предложений от меня не поступало.