Про универ и страхи. (Начало.)
Я была уверена, что по понятным политическим причинам ни один немецкий универ не захочет меня принимать. Страх не материализовался в реальность — я поступила туда, куда очень хотела поступить.
Следующий страх был связан с языковой принадлежностью, но и ему, к счастью, не суждено было материализоваться. Почти сразу стало очевидно, что страх культуры-отмены был только в моей голове. Первый курс про писателей в ссылке, что включал в себя Набокова и Бродского, показался мне довольно символичным: в каком-то смысле моя сперва добровольная эмиграция стала ощущаться скорее вынужденной.
О том, что в европейских универах существуют курсы по Достоевскому, я узнала от итальянских студентов, ежегодно приезжавших по обмену в Тулу, но никак не рассчитывала на одной из первых пар услышать: «Вышел новый перевод «Преступления и наказания» на английский язык. Я планирую сделать курс по особенностям перевода данного произведения. Вам было бы интересно присоединиться?» — спросила профессор Кёрдз.
Читать варианты известных переводов «Преступления и наказания» и сравнивать их с оригиналом было непривычно и достаточно сложно с точки зрения интерпретации. Кёрдз, например, прямо показала такие детали в тексте, что указывали на антисемитизм Достоевского. Или заставила задуматься над семантикой слов «черта, черточка, черт» и как умело Достоевский ими манипулировал в «Братьях Карамазовых».
На паре с другим немецким профом мы обсуждали два полярных подхода к интерпретации текста. Первый провозглашал смерть автора (Ролан Барт) — автор не царь и бог текста. Как только текст написан, он больше не принадлежит писателю. Его смысл рождается не в голове автора, а в момент, когда его читает другой человек. Каждый читатель вытаскивает оттуда что-то свое, и это нормально. А второй подход принадлежал Набокову, который своим студентам буквально говорил:
«Почему Набоков так грубо звучит по отношению к читателю?»— Спросила в недоумении проф.
Мой мозг прочитал цитату буквально и увидел перенесенное из русского в английский «прочувствовать позвоночником». «Ну потому что он был русским.» — говорю я не отрывая глаз от текста. В классе гробовая тишина. Я поднимаю голову. Все взоры устремлены в мою сторону. Профессор хлопает ресницами, словно с ней случился нервный тик. «В русском языке это выражение абсолютно нормально и не звучит грубо, это телесный образ, который Набоков перенес в английский так, что над ним теперь ломают голову.» — пускаюсь я в объяснения, добавляя, что писатель у нас это еще некто авторитарный, что опять же связано с культурой, поэтому буквально сказать, что читатель тебя должен позвоночником почувствовать, это не что-то, что в нашем мышлении звучит дико. Сама жалею, что вообще открыла рот.
«За что?» — я в недоумении смотрю на препода, которая после окончания пары благодарит меня за столь опрометчивый (на мой взгляд) input, поскольку хоровое молчание на мое упоминание национальной принадлежности Набокова мозг отнес к политической ситуации. «Я не могу аппелировать к национальной принадлежности и давать такие пояснения.» — ответила она.
Все мои страхи, что придется оправдываться, что упоминание моего происхождения будет табу, что меня будут оценивать не по знаниям, а по паспорту, не сбылись. Оказалось, что в немецкой академии литература и искусство живут дольше любой власти. Все, от чего я думала, мне придется бегать, ждало меня именно здесь — в расписании курсов, в конспектах лекций и в спорах о словах Достоевского.
Фото: Matthew Moloney.
Зай, лайк не забудь❤️🔥.
Я была уверена, что по понятным политическим причинам ни один немецкий универ не захочет меня принимать. Страх не материализовался в реальность — я поступила туда, куда очень хотела поступить.
Следующий страх был связан с языковой принадлежностью, но и ему, к счастью, не суждено было материализоваться. Почти сразу стало очевидно, что страх культуры-отмены был только в моей голове. Первый курс про писателей в ссылке, что включал в себя Набокова и Бродского, показался мне довольно символичным: в каком-то смысле моя сперва добровольная эмиграция стала ощущаться скорее вынужденной.
О том, что в европейских универах существуют курсы по Достоевскому, я узнала от итальянских студентов, ежегодно приезжавших по обмену в Тулу, но никак не рассчитывала на одной из первых пар услышать: «Вышел новый перевод «Преступления и наказания» на английский язык. Я планирую сделать курс по особенностям перевода данного произведения. Вам было бы интересно присоединиться?» — спросила профессор Кёрдз.
Читать варианты известных переводов «Преступления и наказания» и сравнивать их с оригиналом было непривычно и достаточно сложно с точки зрения интерпретации. Кёрдз, например, прямо показала такие детали в тексте, что указывали на антисемитизм Достоевского. Или заставила задуматься над семантикой слов «черта, черточка, черт» и как умело Достоевский ими манипулировал в «Братьях Карамазовых».
На паре с другим немецким профом мы обсуждали два полярных подхода к интерпретации текста. Первый провозглашал смерть автора (Ролан Барт) — автор не царь и бог текста. Как только текст написан, он больше не принадлежит писателю. Его смысл рождается не в голове автора, а в момент, когда его читает другой человек. Каждый читатель вытаскивает оттуда что-то свое, и это нормально. А второй подход принадлежал Набокову, который своим студентам буквально говорил:
read with your brain and spine... the tingle in the spine really tells you what the author felt and wished you to feel
читайте мозгом и позвоночником… дрожь в позвоночнике показывает, что чувствовал автор и что он хотел, чтобы почувствовали вы.
«Почему Набоков так грубо звучит по отношению к читателю?»— Спросила в недоумении проф.
Мой мозг прочитал цитату буквально и увидел перенесенное из русского в английский «прочувствовать позвоночником». «Ну потому что он был русским.» — говорю я не отрывая глаз от текста. В классе гробовая тишина. Я поднимаю голову. Все взоры устремлены в мою сторону. Профессор хлопает ресницами, словно с ней случился нервный тик. «В русском языке это выражение абсолютно нормально и не звучит грубо, это телесный образ, который Набоков перенес в английский так, что над ним теперь ломают голову.» — пускаюсь я в объяснения, добавляя, что писатель у нас это еще некто авторитарный, что опять же связано с культурой, поэтому буквально сказать, что читатель тебя должен позвоночником почувствовать, это не что-то, что в нашем мышлении звучит дико. Сама жалею, что вообще открыла рот.
«За что?» — я в недоумении смотрю на препода, которая после окончания пары благодарит меня за столь опрометчивый (на мой взгляд) input, поскольку хоровое молчание на мое упоминание национальной принадлежности Набокова мозг отнес к политической ситуации. «Я не могу аппелировать к национальной принадлежности и давать такие пояснения.» — ответила она.
Все мои страхи, что придется оправдываться, что упоминание моего происхождения будет табу, что меня будут оценивать не по знаниям, а по паспорту, не сбылись. Оказалось, что в немецкой академии литература и искусство живут дольше любой власти. Все, от чего я думала, мне придется бегать, ждало меня именно здесь — в расписании курсов, в конспектах лекций и в спорах о словах Достоевского.
Фото: Matthew Moloney.
Зай, лайк не забудь❤️🔥.