Про матный билингвизм. Часть 2.
В Германии я наконец-то научилась отстаивать себя. Отстаивать свое мнение можно различными вербальными и невербальными способами, но, как правило, само словосочетание в голове рисует внешнего агрессора, и, пожалуй, редко кто задумывается о том, что самый главный оппонент может быть гораздо ближе aka, его величество, внутренний критик.
Раньше я не конфликтовала с людьми, потому что в голове царила полиция нравов, назначавшая меня одновременно обвиняемой, защитником и судьей так, чтобы второй человек всегда по итогу был оправдан и у него была масса причин вести себя по отношению ко мне как полный Trottel*. Полиция нравов не позволяла мне думать о людях плохо, и уж не дай бог называть их обидными именами в собственной голове. Друзья подчеркивали мою эмпатию, что мол, умею вот так поставить себя на место другого человека и найти ему оправдание. Ха-ха. Пока меня не осенило: это вообще не про эмпатию, это же самый настоящий запрет на агрессию и плохие мысли со стороны полиции нравов или внутреннего критика, терроризирующего меня на L1 (родном языке) since day 1.
Полиция нравов научным языком — inhibitory control over affective expression — когнитивно-аффективный тормоз, который впервые не сработал на третьем году жизни в среде L3 (немецкий язык). В какой-то момент я буквально поймала себя за руку: «А какого, собственно, фига я ругаю себя за то, что плохо подумала о человеке?» Я помню, как остановилась на ступеньке, в задумчивости оглядела улицу и выдала невидимому собеседнику: «Fuck…твою мать, какая же я глупая!» Это был самый настоящий aha-moment! Одним ударом он сбил внутреннего критика с ног, сверг полицейское государство в моей голове и снял запрет на враждебную аттрибуцию: нельзя называть вещи своими именами, нельзя приписывать людям негативные качества, нельзя агрессировать и не дай бог материться даже мысленно.
Как только запрет рухнул, психике понадобился язык, выступающий эмоциональным триггером, чтобы легализовать агрессию внутри. И таким языком всегда становится L1, потому что именно он связан с базовыми эмоциями и телесной реакцией. Агрессия, как только перестала быть запрещенной и подавленной, нашла выход через мат L1 и превратилась в своеобразную эмоциональную разрядку. Одновременно с этим исчезла потребность бесконечно объяснять и оправдывать поведение других людей. Мат (пусть даже в голове) стал индикатором нарушенных границ, а не плохого воспитания.
По данным Dewaele и смежных работ, когда человеку нужен не социальный эффект, а внутренний эмоциональный сброс, он спонтанно переключается на L1. L2 и L3 хороши для дистанции, для игры в определенной социальной роли. Но когда агрессия перестает быть подавленной и получает право на вербальное выражение через мат, мозг автоматически обращается к родному языку, поскольку именно L1 быстрее активирует автономную нервную систему, чем любой поздний. Так случилось на вокзале, когда меня грубо оттолкнул мужчина, и я на автомате выругалась на L1. Он вернулся и извинился, хотя не понял ни слова. В ситуациях, где до меня навязчиво докапываются, я понижаю голос и отвечаю матом на родном языке, потому что именно этот язык дает мне почувствовать себя сильной, а самое забавное, от меня всегда отстают (win-win несомненный, но понятно, что если это будет толпа гопников, то я скорее начну орать “Polizei!!!”, ну может на автомате добавлю “suka blyat”, но это не точно).
Почему же мат активировался в среде L3? — немецкий для меня эмоционально нейтральный, как пустой холст, на котором я могу писать совершенно иную картину мира. В такой среде легче всего перепрошить внутренние установки, потому что нет привычных социальных якорей и эмоциональных окрасов L1 и L2. Германия для меня оказалась тем местом, где эти изменения стали неизбежными, а родной язык — тем инструментом, через который они впервые проявились.
Trottel — идиот.
Фото: Nik
Еще по теме:
Про гибридные языки.
Про трудности перевода.
Про лексическую схожесть.
Про плюсы недостаточности словарного запаса.
#лингвистика@hallogermans
Зай, лайк не забудь❤️🔥.
В Германии я наконец-то научилась отстаивать себя. Отстаивать свое мнение можно различными вербальными и невербальными способами, но, как правило, само словосочетание в голове рисует внешнего агрессора, и, пожалуй, редко кто задумывается о том, что самый главный оппонент может быть гораздо ближе aka, его величество, внутренний критик.
Раньше я не конфликтовала с людьми, потому что в голове царила полиция нравов, назначавшая меня одновременно обвиняемой, защитником и судьей так, чтобы второй человек всегда по итогу был оправдан и у него была масса причин вести себя по отношению ко мне как полный Trottel*. Полиция нравов не позволяла мне думать о людях плохо, и уж не дай бог называть их обидными именами в собственной голове. Друзья подчеркивали мою эмпатию, что мол, умею вот так поставить себя на место другого человека и найти ему оправдание. Ха-ха. Пока меня не осенило: это вообще не про эмпатию, это же самый настоящий запрет на агрессию и плохие мысли со стороны полиции нравов или внутреннего критика, терроризирующего меня на L1 (родном языке) since day 1.
Полиция нравов научным языком — inhibitory control over affective expression — когнитивно-аффективный тормоз, который впервые не сработал на третьем году жизни в среде L3 (немецкий язык). В какой-то момент я буквально поймала себя за руку: «А какого, собственно, фига я ругаю себя за то, что плохо подумала о человеке?» Я помню, как остановилась на ступеньке, в задумчивости оглядела улицу и выдала невидимому собеседнику: «Fuck…твою мать, какая же я глупая!» Это был самый настоящий aha-moment! Одним ударом он сбил внутреннего критика с ног, сверг полицейское государство в моей голове и снял запрет на враждебную аттрибуцию: нельзя называть вещи своими именами, нельзя приписывать людям негативные качества, нельзя агрессировать и не дай бог материться даже мысленно.
Как только запрет рухнул, психике понадобился язык, выступающий эмоциональным триггером, чтобы легализовать агрессию внутри. И таким языком всегда становится L1, потому что именно он связан с базовыми эмоциями и телесной реакцией. Агрессия, как только перестала быть запрещенной и подавленной, нашла выход через мат L1 и превратилась в своеобразную эмоциональную разрядку. Одновременно с этим исчезла потребность бесконечно объяснять и оправдывать поведение других людей. Мат (пусть даже в голове) стал индикатором нарушенных границ, а не плохого воспитания.
По данным Dewaele и смежных работ, когда человеку нужен не социальный эффект, а внутренний эмоциональный сброс, он спонтанно переключается на L1. L2 и L3 хороши для дистанции, для игры в определенной социальной роли. Но когда агрессия перестает быть подавленной и получает право на вербальное выражение через мат, мозг автоматически обращается к родному языку, поскольку именно L1 быстрее активирует автономную нервную систему, чем любой поздний. Так случилось на вокзале, когда меня грубо оттолкнул мужчина, и я на автомате выругалась на L1. Он вернулся и извинился, хотя не понял ни слова. В ситуациях, где до меня навязчиво докапываются, я понижаю голос и отвечаю матом на родном языке, потому что именно этот язык дает мне почувствовать себя сильной, а самое забавное, от меня всегда отстают (win-win несомненный, но понятно, что если это будет толпа гопников, то я скорее начну орать “Polizei!!!”, ну может на автомате добавлю “suka blyat”, но это не точно).
Почему же мат активировался в среде L3? — немецкий для меня эмоционально нейтральный, как пустой холст, на котором я могу писать совершенно иную картину мира. В такой среде легче всего перепрошить внутренние установки, потому что нет привычных социальных якорей и эмоциональных окрасов L1 и L2. Германия для меня оказалась тем местом, где эти изменения стали неизбежными, а родной язык — тем инструментом, через который они впервые проявились.
Trottel — идиот.
Фото: Nik
Еще по теме:
Про гибридные языки.
Про трудности перевода.
Про лексическую схожесть.
Про плюсы недостаточности словарного запаса.
#лингвистика@hallogermans
Зай, лайк не забудь❤️🔥.