Школа художественного перевода АЗАРТ

2 сентября на Конгрессе переводчиков в Гостином дворе случился круглый стол под довольно заносчивым названием «Как стать классным переводчиком». Мне досталось там последнее пятиминутное слово, что было очень удобно. Поскольку ни аудио-, ни видеозапись не велась, организаторы попросили меня зафиксировать вкратце то, что я тогда сказал. Я зафиксировал.

КАК СТАТЬ КЛАССНЫМ ПЕРЕВОДЧИКОМ?
Я не знаю ответа на этот вопрос, но поскольку мне не раз приходилось – и удавалось – сдавать экзамены по предметам, о которых я имел весьма смутное представление, попробую выплыть и сейчас.

Здесь уже прозвучало мнение, что переводчиками не рождаются, а становятся. Я с этим согласен, но это лишь часть правды. Другая же ее часть состоит в том, что переводчиками не становятся, а рождаются. У многих (хотя далеко не у всех) есть привычка читать книги, но далеко не все читатели становятся писателями. Относительно немногие умеют читать книги на неродном языке или даже языках, но и среди них очень мало тех, у кого возникает желание – если вдуматься, довольно странное – переписать прочитанную книгу на своем языке. Тех, у кого оно возникает, и можно считать переводчиками от рождения, пусть пока еще только потенциальными.

Все, о чем сегодня говорили коллеги, действительно помогает реализовать этот потенциал: правильно построенный процесс обучения, общение не только с преподавателями перевода, но и с профессиональными переводчиками, не занимающимися преподаванием, общение с писателями (для этого в Литературном институте имеются широкие возможности, так что тут нашим студентам повезло), общение с хорошими редакторами, количество которых в нашей стране неуклонно сокращается, разнообразные встречи, мастерские и прочие подобные тусовки, и так далее. Но я хотел бы сделать акцент на том, что не попало в фокус нашего сегодняшнего разговора.

Перед переводчиком художественного произведения возникает парадоксальная задача. С одной стороны, он скован оригиналом по рукам и ногам и должен воспроизвести его максимально «адекватно». С другой, ему надо создать абсолютно новую книгу, несущую на себе заметный отпечаток его собственной индивидуальности – как показывает опыт, без этого переводы удачными не бывают – и при этом вписанную в его собственную культуру, о которой автор оригинала обычно ничего толком не знает (и даже если знает, толку от этого немного). В результате переводчик словно пытается устоять двумя ногами на двух разных льдинах, которые постоянно норовят разъехаться. Можно сказать, что все здесь упирается в определение границ переводческой свободы, но определить их с помощью каких бы то ни было строгих правил невозможно и в каждом случае это делается заново, с чистого листа (вернее, на чистом листе).

Во время работы у переводчика нет суфлеров; есть только он сам, автор, перед которым он отвечает, и, возможно, еще кто-то третий (хотя как агностик я не могу сказать, кто этот кто-то и существует ли он вообще). Поэтому все, что попадает в голову переводчика извне (в том числе и в процессе обучения), должно служить не твердым руководством для его практической деятельности, а лишь информацией к размышлению. Свою дорогу в ремесле он должен найти (и постоянно продолжать искать) самостоятельно. Это значит, что чем раньше студент откажется от школьного, ученического подхода к делу, чем раньше он перестанет рассчитывать на то, что «авторитеты» и «профессионалы» способны подсказать ему выход из любой трудной ситуации, чем скорее отвыкнет спрашивать «а так можно?» и привыкнет относиться к любому совету со стороны не как к единственно верному рецепту, а только как к пище для ума, тем больше у него шансов в конце концов стать не знаю уж насколько классным, но по крайней мере приличным переводчиком.

Как-то так.

ВЕЧЕР В ЮРЦОВО №7
Сначала я хочу доказать вам, что вы тоже умеете читать по-немецки, даже если никогда не пробовали. Вот попробуйте:
Ich stand in der kleinen Glaskabine mit dem Telefonbuch und dem Apparat vor mir.
Ну что, получилось? Совсем несложно, правда? И ведь это Ремарк, мировой авторитет, а не какой-нибудь жалкий писателишка, у которого весь лексикон с гулькин нос. Так что смело можете брать в библиотеке Joseph und seine Brüder - и вперед.
Ладно, теперь к сути. Сегодня поиграем в слова, а фраз больше не будет: как видите, с ними все слишком уж просто, чего там обсуждать.
1. Очень мне понравился глагол vegetieren. В одном слове – все дольней лозы прозябанье (вегетарианство, как вы могли бы подумать, тут ни при чем). И на русский переводится хорошо. «Ты что делаешь? – Вегетирую.» И сразу все понятно. Так что эту кальку я бы предложил позаимствовать, при том что само явление распространено у нас достаточно широко. Правда, есть неплохое русское «тупить», но это для молодежи, солидным людям употреблять его как-то неловко. Любопытно еще, что в этом вполне растительном слове притаился зверь – Tier. Как говорится, в тихом омуте…
2. Вообще-то я был уверен, что свастика по-немецки будет Swastika. Но оказалось, что у немцев есть для нее гораздо более живописное словцо – das Hakenkreuz, то есть крест с крючками, или из крючков, или крючковатый (вот оно, преимущество свободных отношений, в которые вступают слова, склеенные друг с дружкой напрямую, без помощи предлогов и без изменения формы). И само слово, согласитесь, какое-то твердое и крючковатое, очень наглядное.
3. Еще в школе меня интриговала пара essen – fressen. Почему люди едят, а животные, даже домашние лапочки, обязательно жрут? А тут обнаружилось, что и ржавчина тоже не ест, а жрет; вернее, не разъедает, а разжирает (anfressen).
4. Со словом das Mitleid вроде бы все логично: Leid – горе, страдание, боль (sorry по-немецки и будет leid(er) или, если повежливей, das tut mir leid – «это делает мне боль»); mit – с (предлог). А вот перевод этого слова на русский по сравнению с оригиналом выглядит нелогично: чувства ведь бывают разные, но сочувствуем мы всегда только тем, кому плохо (а соболезнования приберегаем для еще более определенных ситуаций). Так что тут немецкому можно засчитать дополнительное очко – за конкретность.

ВЕЧЕР В ЮРЦОВО №6

Правда, уже не в Юрцово, а в Москве… ну, неважно. Разберем еще одну любопытную фразу – длинной фразой из моего предыдущего поста Ремарк продемонстрировал свое техническое мастерство, а тут показывает, что он еще и неординарный писатель (нет, это не одно и то же). Контекст: герой нелегально и с поддельным паспортом вернулся в фашистский фатерланд, едет в поезде и боится.

Man hat das Gefühl, alle Zellen des Körpers wollten sich selbständig machen, die Beine wollten ein zuckendes Bein-Reich errichten, die Arme nichts als Abwehr und Schlagen sein, und sogar Lippen und Mund könnten nur noch zitternd den ungeformten Schrei zurückhalten.

Заковыристо, правда? Заметим походя, что и тут с техническим мастерством все в порядке: опять комбинация из трех однородных синтагм с ногами, руками и губами/ртом (то есть, это не у синтагм руки и ноги – ну, вы понимаете), причем первые две, как обычно, примерно одного размера, а третья длиннее; синонимы Эрих Мария тоже умеет подбирать (zuckend – zitternd), степень очистки фразы от мусора высока – подите-ка придеритесь к чему-нибудь (повтор wollten – wollten вполне рабочий, это не мусор)… Но интересней тут все же именно писательский, творческий выверт с расчлененкой живого человека на самостоятельно действующие части. Посмотрим в переводы.

Плашевский:
Все клетки тела словно хотят рассыпаться, ноги ходят ходуном и чувствуют себя самостоятельными, руки помышляют только о схватке, и даже губы, дрожа, еле удерживают бессвязный крик.

Федорова:
Не можешь отделаться от ощущения, будто все клетки тела хотят стать самостоятельными, ноги хотят создать дергающееся ножное царство, руки – быть только сопротивлением и ударом, и даже губы и рот, трепеща, способны лишь сдержать невнятный крик.

Как я уже писал, в целом перевод Федоровой явно более мастеровит, но тут особенно восхититься нечем. Ну какое, прости господи, дергающееся ножное царство. С руками тоже ничего хорошего не вышло. Парочка «губы и рот» по-русски выглядит странновато (и не надо тут кивать на оригинал)? Наконец, сочетание «трепеща, способны» нехорошее; догадайтесь почему.

У Плашевского, увы, тоже не все ладно, хотя его фраза выглядит естественней. Но самостоятельность демонстрируют только ноги, а из-за того, что эта центральная идея фразы с делением тела на части почти пропала, «даже губы» звучит нелогично: почему «даже»? Вообще, весь этот последний кусок – «даже губы, дрожа, еле удерживают» – сильно замусорен ненужными аллитерациями. Но вернемся к ногам: «ходят ходуном» – не чересчур ли? Все же у героя не пляска Св.Витта. А как вам «руки помышляют»? Они, конечно, существуют, но скажи нам, Декарт, достаточно ли этого для того, чтобы мыслить?

Отмечу еще, что в обоих переводах автоматически воспроизведена пунктуация оригинала, хотя по-русски уместнее было бы перед перечислением воспользоваться двоеточием. И наконец, ремарковский ungeformte Schrei, согласитесь, оригинальнее как бессвязного, так и невнятного крика.

В целом вся эта история подтверждает, что при переводе, как правило, срезаются (т.е. страдают) именно вершки – те места, где писатель пишет особенно интересно и своеобразно.

Печаль.