Так появилась Анастасия Романович Фальконе.
Детство под одной крышей
Трое детей росли в роскоши, которая больше напоминала золотую клетку.
Никлаус учился молчать. Он редко спорил, редко плакал, редко просил. Он наблюдал за взрослыми так внимательно, будто уже тогда собирал досье на каждого.
Дмитрий рос бурей. Он дрался с охраной, сбегал в город, ломал дорогие вещи и всегда задавал вопросы, на которые никто не хотел отвечать.
Анастасия… просто смотрела.
Слуги её боялись. Она могла часами сидеть в кресле и молчать, а потом произнести одну фразу, от которой взрослые бледнели.
Мария говорила, что девочка слышит то, чего не слышат другие.
Маркус считал это глупостями.
Первый разлом
Когда Анастасия родилась, Дмитрий сидел в дальнем крыле особняка. Ему было три года, но упрямства в нём хватило бы на взрослого мужчину.
Он сидел на полу, держа деревянного солдатика.
Гувернантка вошла с улыбкой.
— Она родилась, Димочка. Пойдём поздравим маму.
— Нет.
— Это твоя сестричка.
Он даже не поднял головы.
— Нет.
В тот момент семья этого не заметила.
Но история уже сделала первый надлом.Рождая одного — она всегда оставляла другого в тени.
1993 год. Особняк Фальконе.
Шёл дождь.
Для Палермо это было редкостью. Небо над городом раскололось тяжёлыми свинцовыми тучами, и вода стекала по старым улицам, смывая пыль с камня, словно пытаясь очистить город от грехов, которые копились здесь веками.
Особняк Фальконе стоял неподвижно и мрачно, освещённый вспышками молний. Белый мрамор стен стал серым, а окна казались пустыми глазницами.
Слуги двигались быстро и бесшумно. Все чувствовали: этой ночью дом снова станет полем битвы. Только теперь враги были внутри.
В главном зале горел камин. Пламя отражалось в мозаичном полу и в строгих лицах предков на портретах. Они будто наблюдали за происходящим, ожидая, кого семья потеряет на этот раз.
У длинного дубового стола стоял Маркус Фальконе.
Он постарел. Волосы у висков поседели, взгляд стал тяжелее, а в голосе появилось больше холода, чем ярости. Но власть по-прежнему сидела на нём, как идеально сшитый костюм.
Напротив него стоял Дмитрий.
Высокий, широкоплечий, в чёрной военной форме. На груди блестели знаки отличия. В его осанке было больше дисциплины, чем семейной крови. Он выглядел человеком государства, а не мафии.
Маркус долго молчал, изучая сына так, словно видел впервые.
— Ты вернулся ненадолго, — наконец произнёс он. — Значит, поговорим сейчас.
Дмитрий не двинулся.
— Мне не о чем говорить.
— Ошибаешься.
Маркус сделал шаг вперёд.
— Ты мой сын. И ты пойдёшь по стопам семьи.
В комнате стало тише, чем до грозы.
Дмитрий усмехнулся коротко и без радости.
— Я твой сын. Но я — не ты.
Маркус прищурился.
— Не забывай, кому обязан именем.
— Имя — не цепь.
Он снял кожаные перчатки и бросил их на стол. Звук удара разрезал тишину.
— Я не слуга вашей крови. Я служу стране.
Маркус резко ударил ладонью по столу.
— Страна предаст тебя быстрее, чем семья!
— Семья?
Впервые за вечер Дмитрий повысил голос.
— Семья — это когда любят, а не используют. Когда сыновей воспитывают, а не готовят к войне. Когда мать плачет не в одиночестве за закрытой дверью.
Маркус шагнул ближе, лицо стало каменным.
— Следи за словами.
— Нет. Ты впервые услышишь правду.
Молния осветила зал.
Дмитрий смотрел прямо в глаза отцу.
— Ты называешь это наследием. Я называю это клеткой.
Несколько секунд никто не двигался. Даже дождь за окнами будто стих.
Маркус заговорил тише, но от этого страшнее:
— Уйдёшь сейчас — назад дороги не будет.
Дмитрий не отвёл взгляда.
— Значит, я уйду далеко.
Он развернулся и направился к выходу.
— Дмитрий! — голос Маркуса прогремел на весь зал.
Сын остановился, но не обернулся.
— Ты вернёшься, когда поймёшь, что кровь сильнее гордости.
Дмитрий открыл дверь.
— Нет, отец. Я вернусь только если ты поймёшь, что человек важнее крови.
Дверь захлопнулась.
На следующий день он уехал.
Лондон принял его холодом и туманом. Дмитрий поступил в элитное военное училище, где фамилия Фальконе ничего не значила. Там уважение нужно было заслужить, а не унаследовать.
