На небольшой колонке уже играет «Sugar on my tongue — Tyler, The creator» для поднятия настроения.
Эван стоит в ванной напротив зеркала. В зубах щётка, волосы, как у Домовенка Кузи, но ему плевать. Он долго любуется на себя, пританцовывает и наконец заканчивает рутину.
Розье снова опоздал.
Пунктуальность — это для тех, кто пытается кому-то что-то доказать.
А Эван никому не должен. Ни минут, ни объяснений.
Эван не носит мантии.
Он носит джинсы с рваными коленями, кроссовки, о которых мечтал весь курс, и кольца на пальцах, которые давно уже стали частью имиджа.
Его волосы чуть длиннее, чем требуют уставы, а наглость — чуть ярче, чем позволяют учителя.
Он живёт по принципу:
«если можешь не делать — не делай, но если уж делаешь — делай так, чтобы запомнили».
Он может прийти на встречу клуба зельев в чёрном лаке на ногтях и свитере Nirvana, спорить с профессором об устаревших методах дистилляции и выйти победителем только потому, что он чёртовски прав.
Он заходит в аудиторию, как на сцену — в куртке с чужими шевронами, в наушниках, из которых доносится бас, и с выражением лица «а мне реально здесь быть надо?».
Преподаватель что-то говорит, пытается выстроить дисциплину. Эван улыбается. Не потому что уважает, а потому что это всё такая чушь. Он давно понял: правила придуманы для тех, кто боится думать. А он не боится.
В том числе и себя.
После «упорной» учёбы — кофе в кружке из старого дома, прогулка по переулкам Лондона с беспорядочной командой таких же странных, умных и слегка отбитых ребят.
Они смеются, спорят, строят планы: кто в Сент-Мун, кто в музыкальную школу, кто просто «свалить куда подальше».
Или же
После лекций идет в бар, где наливают кофе в стаканы без имён. Где можно забиться в угол с блокнотом, пачкой жвачки и полными страницами мыслей, которые никто не должен читать.
Его мир — это тексты, запах сигарет, шум метро, и странные разговоры с кем-то о смысле жизни между второй и третьей станцией.
Это не гламур.
Это — грязь под ногтями, синяки под глазами и вечное ощущение, что ты чужой в комнате, где тебя знают по имени.
Эван же не строит планов.
Он строит впечатление. И делает это с видом человека, у которого на всё есть ответ.
Даже если нет.
Вечерами он зависает на крыше с наушниками в ушах и сигаретой, купленной у знакомого шестикурсника, рассуждая о мире, который слишком быстро идёт вперёд, и людях, которые не успевают за ним. Он говорит, что мир стал цифровым, но остался скучным. Что лайки не заменят дружбу, а тренды — характер. И что он, возможно, и не идеален, но хотя бы настоящий.
Внутри него — шторм.
Не потому что подросток, а потому что он всегда чувствует слишком много.
В нём борьба — не добра со злом, а смысла с бессмыслицей.
Он хочет делать больше, быть кем-то, но каждый раз, как дело доходит до конкретики, отвечает: «потом». В мире, где всё быстро, он — как искра, неуловимая, но оставляющая след.
Он знает, что его помнят.
Ему этого достаточно.
Он возвращается домой поздно.
Иногда не домой. Иногда куда-то, где окна не заперты, где можно молча лечь на диван, уставиться в потолок и не говорить ни слова.
Потому что мир шумный.
А он устал. Не от людей. От фальши. Не от жизни. От постоянной игры в чью-то версию «нормального».
И да, он всё ещё не сдал эссе по трансфигурации.
Потому что ночь была длинной, город шумел, мысли шли вразнос, а вдохновение пришло только к утру. Ему всегда мало времени. Но он никогда не жалеет. Ни о чём. Ведь он Эван Розье. И даже если всё вокруг будет падать — он всё равно сделает это красиво.
Он немного раздражает людей. Чуть-чуть.
Или сильно.
Потому что говорит то, что думает, и делает то, что хочет. Потому что не притворяется. Потому что не просит прощения за себя. А ещё, потому что в нём есть что-то слишком настоящее. Резкое, резонирующее, как плохо настроенный аккорд. Его или слушают до конца, или выключают с первых строк.
Эван Розье не герой.
Не гений. Не идеал.
Он просто живёт, как умеет. Жадно, больно, ярко. Так, как будто у него в кармане весь чёртов космос.
И он просто пока не решил, кому его показать.
