Оффтоп, конечно, местами, но хочу с вами поделиться. Случайно набрел в сети на эту историю и провалился в неё на два дня, ей-Богу, читается как рассказ почитаемого мною Лавкрафта, который тот не успел написать - одинокий рационалист посреди пустого океана, запретная книга, дневник, дописанный до последней секунды, и корабль, найденный без человека. Только всё это случилось на самом деле и лежит в трёх синих тетрадях, которые за пятьдесят семь лет так и не издали целиком.
Дональд Кроухёрст держал в сомерсетском Бриджуотере фирму Electron Utilisation, выпускал радиопеленгатор Navicator собственной конструкции и тихо разорялся. Когда Sunday Times на волне славы Чичестера объявила Golden Globe, первую в истории безостановочную одиночную кругосветку с призом в пять тысяч фунтов за лучшее время, он увидел в гонке рекламу, способную спасти дело, взял деньги инвестора Стэнли Беста и согласился вернуть всё в случае схода с дистанции, поставив на кон фирму, заложенный дом и будущее жены с четырьмя детьми.
Тримаран Teignmouth Electron достраивали в панике, и 31 октября 1968 года, в последний разрешённый правилами день, Кроухёрст вышел из Тинмута на лодке, у которой текли люки, шланг осушительной помпы остался на берегу, а хитроумные механизмы против переворота существовали только в чертежах. Ход оказался вдвое медленнее расчётного, и 15 ноября он на нескольких страницах журнала хладнокровно оценил свои шансы пережить Ревущие сороковые как один к одному. Поворот назад означал банкротство и позор, дорога вперёд означала, скорее всего, смерть, и он выбрал путь, которого не было ни на одной карте.
Первую ложную координату он передал в эфир 6 декабря, через четыре дня объявил фиктивный рекорд, 243 мили за сутки, и газеты рекорд подхватили, а Чичестер вслух усомнился. Потом Кроухёрст замолчал на три месяца и выписывал медленные петли по Южной Атлантике, пока пресса вела его пунктиром вокруг света; в одном журнале он вёл честную навигацию, а фальшивую сочинял отдельно, вычисляя обратным ходом светила для широт, где никогда не был, что оказалось труднее настоящей. 6 марта он тайно сел на мель в устье аргентинской речки Рио-Саладо, где его снимал рыбак Нельсон Мессина, чего хватило бы на дисквалификацию, но никто не узнал. Прятался за всем этим замысел почти смиренный, вернуться в хвосте флота, потому что журналы последнего никто не проверяет.
Замысел развалился без его участия, потому что Муатесье развернулся после Горна и ушёл в Полинезию, не захотев возвращаться в цивилизацию, а Нокс-Джонстон 22 апреля финишировал единственным из девяти стартовавших. Найджел Тетли, шедший на таком же пайверовском тримаране и веривший радиосводкам, что Кроухёрст его настигает, выжал из лодки больше, чем она могла выдержать, и в ночь на 21 мая затонул в тысяче двухстах милях от финиша, успев перебраться на плот; так Кроухёрст остался единственным претендентом на приз, чьи журналы теперь ждала экспертиза.
К июню он лежал в дрейфе в Саргассовом море, в каюте, заваленной потрохами разобранного передатчика, среди немытой посуды и дозревающего карри. Серьёзная книга на борту была одна, эйнштейновское популярное изложение теории относительности, а романов он не взял из принципа. 24 июня он открыл чистую страницу второго журнала, вывел заголовок PHILOSOPHY и за семь дней написал двадцать пять тысяч слов.
Отправной точкой послужила страница, где Эйнштейн позволяет себе устранить теоретическое затруднение волевым постулатом, и Кроухёрст прочёл эту условность как откровение, ведь если разум вправе постановлять, то разум главнее материи, а значит усилием мысли можно отменить всё, что мешает, включая долг, обман и собственное тело. Дальше жизнь оказывалась игрой, правила которой установили космические существа, а человек, доведший интеллект до предела, становился космическим существом второго поколения, которому позволено выйти из игры, сбросив тело, как отработавшую ступень. О времени он писал как о территории, которую предстоит захватить, и дописался до того, что Царство Божие имеет площадь не в квадратных милях, а в квадратных часах, что отведённое человеку время исчерпано и что искать теперь надо иной, воображаемый род времени. Мнимое время он изобрёл за двадцать лет до Хокинга, у которого оно вырастет из квантовой гравитации; здесь оно росло из ужаса. Добавьте, что хронометр он забыл завести и запустил заново по собственному счёту, так что последние записи шли по времени, которое существовало только внутри одной лодки.
29 июня он в последний раз вышел в эфир, а утром 1 июля начал размечать свои последние часы секундами, как штурман размечает координаты. В 10 23 40 он записал, что не видит в игре смысла, в 10 29 назвал свой грех, грех сокрытия, прибавил, что он есть то, что он есть, и видит природу своей вины, а закончил строкой, повторяющей последнее слово Христа на кресте: «Свершилось. Свершилось. Это милость». Потом карандаш на полчаса лёг, и за это время он, судя по всему, отвязал страховочный конец, всегда тянувшийся за кормой (на лодке его не нашли), а вернувшись, дописал крупным почерком до края страницы, что правда открыта, что всё будет сделано, как требует семья, и что настало время начать ваш ход. Запись обрывается на отметке 11 20 40 посреди фразы о том, что вреда в этом нет; авторы будущей книги полагали, что этими цифрами он назначил себе срок, а карандаш отложил в 11:18, оставив две с половиной минуты на остальное.
10 июля британский сухогруз Picardy наткнулся на пустой Teignmouth Electron на 33-м градусе северной широты и 40-м западной. Паруса были убраны, спасательный плот принайтовлен, а на штурманском столе, будто к инспекции, лежали три журнала в синих переплётах и под ними два листка с расчётами декабрьского рекорда, подложенные им самим, чтобы картина обмана вышла полной. Футляр хронометра был пуст, фальшивого журнала на борту не оказалось, и журналисты Sunday Times Томалин и Холл, чья газета купила права на записи за четыре тысячи фунтов, восстановили финал, в котором человек шагает за борт, унося своё время и свою ложь. Кто-то на Picardy вспомнил Марию Целесту, найденную такой же пустой и целой за девяносто семь лет до того.
Нокс-Джонстон отдал свой выигрыш вдове Клэр и четверым детям, а Клэр до конца жизни оспаривала и версию самоубийства, и сам фальшивый журнал, которого ведь никто никогда не видел. Психологи, читавшие тетради, ответили одинаково, что подделать распад сознания на дистанции в двадцать пять тысяч слов нельзя, а сомневающийся пусть попробует сам. Полного издания записей нет до сих пор, тетради хранит сын Саймон, и всё, что мы читаем, процежено через одну книгу 1970 года. Лавкрафта я люблю давно, поэтому конструкцию узнал сразу, ведь «Дагон» с его одиночкой в лодке посреди гниющего океана и дневником до последней строки написан в 1917-м, за пятнадцать лет до рождения самого Кроухёрста. А тримаран продали, перепродали, возили на нём туристов по Монтего-Бей и ныряльщиков на Кайманах, потом его переломал ураган, чинить никто не стал, и выбеленный остов до сих пор лежит на берегу Кайман-Брака, единственная вещь из этой истории, до которой можно дотронуться рукой....
🔴 Больше Хроник Конца Времён — @Secretariatus
Дональд Кроухёрст держал в сомерсетском Бриджуотере фирму Electron Utilisation, выпускал радиопеленгатор Navicator собственной конструкции и тихо разорялся. Когда Sunday Times на волне славы Чичестера объявила Golden Globe, первую в истории безостановочную одиночную кругосветку с призом в пять тысяч фунтов за лучшее время, он увидел в гонке рекламу, способную спасти дело, взял деньги инвестора Стэнли Беста и согласился вернуть всё в случае схода с дистанции, поставив на кон фирму, заложенный дом и будущее жены с четырьмя детьми.
Тримаран Teignmouth Electron достраивали в панике, и 31 октября 1968 года, в последний разрешённый правилами день, Кроухёрст вышел из Тинмута на лодке, у которой текли люки, шланг осушительной помпы остался на берегу, а хитроумные механизмы против переворота существовали только в чертежах. Ход оказался вдвое медленнее расчётного, и 15 ноября он на нескольких страницах журнала хладнокровно оценил свои шансы пережить Ревущие сороковые как один к одному. Поворот назад означал банкротство и позор, дорога вперёд означала, скорее всего, смерть, и он выбрал путь, которого не было ни на одной карте.
Первую ложную координату он передал в эфир 6 декабря, через четыре дня объявил фиктивный рекорд, 243 мили за сутки, и газеты рекорд подхватили, а Чичестер вслух усомнился. Потом Кроухёрст замолчал на три месяца и выписывал медленные петли по Южной Атлантике, пока пресса вела его пунктиром вокруг света; в одном журнале он вёл честную навигацию, а фальшивую сочинял отдельно, вычисляя обратным ходом светила для широт, где никогда не был, что оказалось труднее настоящей. 6 марта он тайно сел на мель в устье аргентинской речки Рио-Саладо, где его снимал рыбак Нельсон Мессина, чего хватило бы на дисквалификацию, но никто не узнал. Прятался за всем этим замысел почти смиренный, вернуться в хвосте флота, потому что журналы последнего никто не проверяет.
Замысел развалился без его участия, потому что Муатесье развернулся после Горна и ушёл в Полинезию, не захотев возвращаться в цивилизацию, а Нокс-Джонстон 22 апреля финишировал единственным из девяти стартовавших. Найджел Тетли, шедший на таком же пайверовском тримаране и веривший радиосводкам, что Кроухёрст его настигает, выжал из лодки больше, чем она могла выдержать, и в ночь на 21 мая затонул в тысяче двухстах милях от финиша, успев перебраться на плот; так Кроухёрст остался единственным претендентом на приз, чьи журналы теперь ждала экспертиза.
К июню он лежал в дрейфе в Саргассовом море, в каюте, заваленной потрохами разобранного передатчика, среди немытой посуды и дозревающего карри. Серьёзная книга на борту была одна, эйнштейновское популярное изложение теории относительности, а романов он не взял из принципа. 24 июня он открыл чистую страницу второго журнала, вывел заголовок PHILOSOPHY и за семь дней написал двадцать пять тысяч слов.
Отправной точкой послужила страница, где Эйнштейн позволяет себе устранить теоретическое затруднение волевым постулатом, и Кроухёрст прочёл эту условность как откровение, ведь если разум вправе постановлять, то разум главнее материи, а значит усилием мысли можно отменить всё, что мешает, включая долг, обман и собственное тело. Дальше жизнь оказывалась игрой, правила которой установили космические существа, а человек, доведший интеллект до предела, становился космическим существом второго поколения, которому позволено выйти из игры, сбросив тело, как отработавшую ступень. О времени он писал как о территории, которую предстоит захватить, и дописался до того, что Царство Божие имеет площадь не в квадратных милях, а в квадратных часах, что отведённое человеку время исчерпано и что искать теперь надо иной, воображаемый род времени. Мнимое время он изобрёл за двадцать лет до Хокинга, у которого оно вырастет из квантовой гравитации; здесь оно росло из ужаса. Добавьте, что хронометр он забыл завести и запустил заново по собственному счёту, так что последние записи шли по времени, которое существовало только внутри одной лодки.
29 июня он в последний раз вышел в эфир, а утром 1 июля начал размечать свои последние часы секундами, как штурман размечает координаты. В 10 23 40 он записал, что не видит в игре смысла, в 10 29 назвал свой грех, грех сокрытия, прибавил, что он есть то, что он есть, и видит природу своей вины, а закончил строкой, повторяющей последнее слово Христа на кресте: «Свершилось. Свершилось. Это милость». Потом карандаш на полчаса лёг, и за это время он, судя по всему, отвязал страховочный конец, всегда тянувшийся за кормой (на лодке его не нашли), а вернувшись, дописал крупным почерком до края страницы, что правда открыта, что всё будет сделано, как требует семья, и что настало время начать ваш ход. Запись обрывается на отметке 11 20 40 посреди фразы о том, что вреда в этом нет; авторы будущей книги полагали, что этими цифрами он назначил себе срок, а карандаш отложил в 11:18, оставив две с половиной минуты на остальное.
10 июля британский сухогруз Picardy наткнулся на пустой Teignmouth Electron на 33-м градусе северной широты и 40-м западной. Паруса были убраны, спасательный плот принайтовлен, а на штурманском столе, будто к инспекции, лежали три журнала в синих переплётах и под ними два листка с расчётами декабрьского рекорда, подложенные им самим, чтобы картина обмана вышла полной. Футляр хронометра был пуст, фальшивого журнала на борту не оказалось, и журналисты Sunday Times Томалин и Холл, чья газета купила права на записи за четыре тысячи фунтов, восстановили финал, в котором человек шагает за борт, унося своё время и свою ложь. Кто-то на Picardy вспомнил Марию Целесту, найденную такой же пустой и целой за девяносто семь лет до того.
Нокс-Джонстон отдал свой выигрыш вдове Клэр и четверым детям, а Клэр до конца жизни оспаривала и версию самоубийства, и сам фальшивый журнал, которого ведь никто никогда не видел. Психологи, читавшие тетради, ответили одинаково, что подделать распад сознания на дистанции в двадцать пять тысяч слов нельзя, а сомневающийся пусть попробует сам. Полного издания записей нет до сих пор, тетради хранит сын Саймон, и всё, что мы читаем, процежено через одну книгу 1970 года. Лавкрафта я люблю давно, поэтому конструкцию узнал сразу, ведь «Дагон» с его одиночкой в лодке посреди гниющего океана и дневником до последней строки написан в 1917-м, за пятнадцать лет до рождения самого Кроухёрста. А тримаран продали, перепродали, возили на нём туристов по Монтего-Бей и ныряльщиков на Кайманах, потом его переломал ураган, чинить никто не стал, и выбеленный остов до сих пор лежит на берегу Кайман-Брака, единственная вещь из этой истории, до которой можно дотронуться рукой....
🔴 Больше Хроник Конца Времён — @Secretariatus