Занятная тема, конечно. В прошедший вторник Эрик Каудерер-Абрамс, глава направления наук о жизни в Anthropic, подтвердил агентству Reuters, что компания тихо, без анонсов и пресс-релизов (уже странно, правда?), завела собственную биологическую лабораторию в районе залива Сан-Франциско, кстати, сказано это было с гордостью: окончательной проверкой в биологии, сказал он, была и ещё долго будет оставаться настоящая лабораторная работа, и компания занимается ею уже сегодня. Вскоре пресс-секретарь той же компании заявил, что лаборатория вовсе не предназначена для поиска лекарств, и от пояснений отказался, хотя собственные доклинические программы Anthropic обсуждает вслух. В зазор между этими двумя репликами помещается всё, что нам позволено знать о происходящем внутри.
Лаборатория переводит разговор из области метафор в область вещей, где есть образцы, оборудование и лабораторные роботы. Модель, которая годами советовала учёным из окна чата, впервые получает выход к физическому эксперименту, и в перспективе Claude должен направлять лабораторных роботов при ограниченном вмешательстве человека, причём компания подчёркивает, что человек остаётся обязательным контролёром, и в самом глаголе «остаётся» уже слышно направление движения. Науки о жизни выросли в одно из самых укомплектованных и щедро обеспеченных подразделений Anthropic. Ещё в июне компания говорила, что поведёт собственные доклинические программы по редким и заброшенным болезням, за которые традиционная фарма не берётся, потому что разработка не окупается, и одновременно продолжит продавать той же фарме свои инструменты. Клиентов успокаивают тем, что с ними никто не конкурирует, что их данные изолированы и что клинических испытаний компания не планирует, однако ни одной болезни, ни одного результата и ни одного плана при этом не называют, и всякий, кто платит Anthropic за доступ к моделям, волен сам решать, насколько ему уютно покупать приборы у того, кто заводит собственный виварий за стеной.
Читал и вдруг понял, что схема мне что-то смутно напоминает. Так вот, интересующиеся помнят, что в 1627 году, через год после смерти автора, вышла «Новая Атлантида» Фрэнсиса Бэкона, утопия об острове, где всем распоряжается закрытое учёное братство, Дом Соломона, и в его уставе записано, что «целью нашего общества является познание причин и скрытых сил всех вещей; и расширение власти человека над природою, покуда все не станет для него возможным». Дальше перечислено хозяйство, парки и заповедники для животных и птиц, которые нужны братству «не ради одной лишь красоты или редкости, но также для вскрытий и опытов; дабы знать, что можно проделать над телом человека», там испытывают «яды и иные средства, хирургические и лечебные» и умеют добиваться «оживления животных после того, как, по всем признакам, наступила смерть». А завершается рассказ клятвой, потому что члены Дома на своих совещаниях сами решают, «какие из наших изобретений и открытий должны быть обнародованы, а какие нет», дают «клятвенное обязательство хранить в тайне те, которые решено не обнародовать», и даже государству сообщают лишь часть. Четыре века эта книга читалась как благородная мечта о сообществе учёных, свободном от короля и толпы, а теперь мечта исполнилась с точностью до устава, и частная лаборатория, которая сама решает, что обнародовать, отчитывается перед собственным советом и называет своей целью власть над живой природой, получила адрес у залива.
Вопрос, можно ли одновременно быть сервисом для фармы и второй фармой, литература тоже давно разобрала. В пьесе Чапека «R.U.R.», где сто шесть лет назад впервые прозвучало слово «робот», живую материю открывает старый Россум, философ, уехавший на далёкий остров изучать морскую фауну; путём химического синтеза он получает вещество, которое ведёт себя как живое, хотя состоит из совершенно других элементов, и записывает посреди формул, что «природа нашла один только способ организовать живую материю», но «существует другой, более простой, эффективный и быстрый, на который природа так и не натолкнулась». Сегодняшняя мечта энтузиастов о модели, которая научится симулировать биологию, это его мечта, слово в слово. Старик хотел научно развенчать бога и десять лет лепил настоящего человека, а его племянник-инженер, поглядев на эти труды, объявил, что пришёл «новый век. Век производства после века исследования», запер старика в лаборатории с его «гигантскими недоносками» и наладил фабрику, увешанную плакатами про самый дешёвый труд. К финалу пьесы строитель Алквист подводит итог над руинами человечества, говоря, что старый Россум «думал только о своих безбожных фокусах», молодой думал о миллиардах, акционеры «мечтали о дивидендах», и «из-за их дивидендов теперь погибнет человечество». Anthropic пробует удержать обоих Россумов под одной крышей, философа и фабриканта, и уверяет, что справится; у Чапека тот же спор уложился в один акт, и выиграл его тот, кто считал деньги (тут, кстати, логично, привет, дядя Карл!)
Так вот. Формула «идти туда, куда индустрия сама не идёт» звучит милосердно, и в ней есть правда, ведь редкие болезни заброшены как раз потому, что лекарство для нескольких тысяч пациентов не окупает десяти лет разработки, и если машинная биология удешевит этот путь, людям, о которых рынок забыл, впервые за долгое время что-то достанется. Но у этой формулы есть изнанка, которую литература держит наготове. Доктор Моро у Уэллса тоже уехал работать туда, куда наука сама не шла, на необитаемый остров подальше от лондонского скандала и чужих глаз, прожил там одиннадцать лет и вспоминал, что остров, казалось, «был специально создан для меня». Его признание о цене такого уединения стоит перечитать в год, когда лаборатории обзаводятся языковыми моделями, а модели лабораториями: «До сих пор меня никогда не беспокоила нравственная сторона дела. Изучение природы делает человека в конце концов таким же безжалостным, как и сама природа». Место, куда никто не идёт, оказывается ещё и местом, куда никто не заглядывает, и злой воли для этого не нужно, хватает расстояния и тишины.
Да и в целом, обещание медицины вообще старейшая дверь, через которую большой замысел входит в живое тело, и Виктор Франкенштейн у Мэри Шелли рассуждал перед опытом в интонации учредителя стартапа, «новая порода людей благословит меня как своего создателя; множество счастливых и совершенных существ будут обязаны мне своим рождением», а научившись оживлять мёртвую материю, рассчитывал со временем «давать вторую жизнь телу, которое смерть уже обрекла на исчезновение», и победа над смертью оставалась искренней частью замысла до той ночи, когда изделие открыло глаза.
А пока в неприметном помещении у залива стоят приборы, лежат образцы, и манипулятор разучивает движения, которые модель прежде могла только описывать словами, перенос жидкости из лунки в лунку, посев, промывку, и делает их всё увереннее под присмотром человека, чья обязательность держится на обещании компании, у которой на любой вопрос готовы два голоса, один про то, что настоящая биология проверяется лишь настоящей лабораторией, второй про то, что лекарств здесь не ищут, и оба говорят правду, потому что Дом Соломона с первой страницы своего устава оставил за собой право решать, о каких открытиях мы узнаем, а о каких нет) Выходные)
🔴 Больше Хроник Конца Времён — @Secretariatus
Лаборатория переводит разговор из области метафор в область вещей, где есть образцы, оборудование и лабораторные роботы. Модель, которая годами советовала учёным из окна чата, впервые получает выход к физическому эксперименту, и в перспективе Claude должен направлять лабораторных роботов при ограниченном вмешательстве человека, причём компания подчёркивает, что человек остаётся обязательным контролёром, и в самом глаголе «остаётся» уже слышно направление движения. Науки о жизни выросли в одно из самых укомплектованных и щедро обеспеченных подразделений Anthropic. Ещё в июне компания говорила, что поведёт собственные доклинические программы по редким и заброшенным болезням, за которые традиционная фарма не берётся, потому что разработка не окупается, и одновременно продолжит продавать той же фарме свои инструменты. Клиентов успокаивают тем, что с ними никто не конкурирует, что их данные изолированы и что клинических испытаний компания не планирует, однако ни одной болезни, ни одного результата и ни одного плана при этом не называют, и всякий, кто платит Anthropic за доступ к моделям, волен сам решать, насколько ему уютно покупать приборы у того, кто заводит собственный виварий за стеной.
Читал и вдруг понял, что схема мне что-то смутно напоминает. Так вот, интересующиеся помнят, что в 1627 году, через год после смерти автора, вышла «Новая Атлантида» Фрэнсиса Бэкона, утопия об острове, где всем распоряжается закрытое учёное братство, Дом Соломона, и в его уставе записано, что «целью нашего общества является познание причин и скрытых сил всех вещей; и расширение власти человека над природою, покуда все не станет для него возможным». Дальше перечислено хозяйство, парки и заповедники для животных и птиц, которые нужны братству «не ради одной лишь красоты или редкости, но также для вскрытий и опытов; дабы знать, что можно проделать над телом человека», там испытывают «яды и иные средства, хирургические и лечебные» и умеют добиваться «оживления животных после того, как, по всем признакам, наступила смерть». А завершается рассказ клятвой, потому что члены Дома на своих совещаниях сами решают, «какие из наших изобретений и открытий должны быть обнародованы, а какие нет», дают «клятвенное обязательство хранить в тайне те, которые решено не обнародовать», и даже государству сообщают лишь часть. Четыре века эта книга читалась как благородная мечта о сообществе учёных, свободном от короля и толпы, а теперь мечта исполнилась с точностью до устава, и частная лаборатория, которая сама решает, что обнародовать, отчитывается перед собственным советом и называет своей целью власть над живой природой, получила адрес у залива.
Вопрос, можно ли одновременно быть сервисом для фармы и второй фармой, литература тоже давно разобрала. В пьесе Чапека «R.U.R.», где сто шесть лет назад впервые прозвучало слово «робот», живую материю открывает старый Россум, философ, уехавший на далёкий остров изучать морскую фауну; путём химического синтеза он получает вещество, которое ведёт себя как живое, хотя состоит из совершенно других элементов, и записывает посреди формул, что «природа нашла один только способ организовать живую материю», но «существует другой, более простой, эффективный и быстрый, на который природа так и не натолкнулась». Сегодняшняя мечта энтузиастов о модели, которая научится симулировать биологию, это его мечта, слово в слово. Старик хотел научно развенчать бога и десять лет лепил настоящего человека, а его племянник-инженер, поглядев на эти труды, объявил, что пришёл «новый век. Век производства после века исследования», запер старика в лаборатории с его «гигантскими недоносками» и наладил фабрику, увешанную плакатами про самый дешёвый труд. К финалу пьесы строитель Алквист подводит итог над руинами человечества, говоря, что старый Россум «думал только о своих безбожных фокусах», молодой думал о миллиардах, акционеры «мечтали о дивидендах», и «из-за их дивидендов теперь погибнет человечество». Anthropic пробует удержать обоих Россумов под одной крышей, философа и фабриканта, и уверяет, что справится; у Чапека тот же спор уложился в один акт, и выиграл его тот, кто считал деньги (тут, кстати, логично, привет, дядя Карл!)
Так вот. Формула «идти туда, куда индустрия сама не идёт» звучит милосердно, и в ней есть правда, ведь редкие болезни заброшены как раз потому, что лекарство для нескольких тысяч пациентов не окупает десяти лет разработки, и если машинная биология удешевит этот путь, людям, о которых рынок забыл, впервые за долгое время что-то достанется. Но у этой формулы есть изнанка, которую литература держит наготове. Доктор Моро у Уэллса тоже уехал работать туда, куда наука сама не шла, на необитаемый остров подальше от лондонского скандала и чужих глаз, прожил там одиннадцать лет и вспоминал, что остров, казалось, «был специально создан для меня». Его признание о цене такого уединения стоит перечитать в год, когда лаборатории обзаводятся языковыми моделями, а модели лабораториями: «До сих пор меня никогда не беспокоила нравственная сторона дела. Изучение природы делает человека в конце концов таким же безжалостным, как и сама природа». Место, куда никто не идёт, оказывается ещё и местом, куда никто не заглядывает, и злой воли для этого не нужно, хватает расстояния и тишины.
Да и в целом, обещание медицины вообще старейшая дверь, через которую большой замысел входит в живое тело, и Виктор Франкенштейн у Мэри Шелли рассуждал перед опытом в интонации учредителя стартапа, «новая порода людей благословит меня как своего создателя; множество счастливых и совершенных существ будут обязаны мне своим рождением», а научившись оживлять мёртвую материю, рассчитывал со временем «давать вторую жизнь телу, которое смерть уже обрекла на исчезновение», и победа над смертью оставалась искренней частью замысла до той ночи, когда изделие открыло глаза.
А пока в неприметном помещении у залива стоят приборы, лежат образцы, и манипулятор разучивает движения, которые модель прежде могла только описывать словами, перенос жидкости из лунки в лунку, посев, промывку, и делает их всё увереннее под присмотром человека, чья обязательность держится на обещании компании, у которой на любой вопрос готовы два голоса, один про то, что настоящая биология проверяется лишь настоящей лабораторией, второй про то, что лекарств здесь не ищут, и оба говорят правду, потому что Дом Соломона с первой страницы своего устава оставил за собой право решать, о каких открытиях мы узнаем, а о каких нет) Выходные)
🔴 Больше Хроник Конца Времён — @Secretariatus