по кусочкам
я ван гог, который помешался
не на боге
и не на вечности,
а на какой-то бляди.
подарил ей ухо —
она не услышала,
хоть и стояла сзади.
и я ушёл рисовать
подсолнухи на закате,
потому что жёлтый
хотя бы не делает вид,
что спасает.
и с тех пор
я плохо верю словам:
«встретишь будду — убей будду»,
пусть хоть кто-то умрёт не зря.
утром это звучит мудро,
днём — как чужая игра.
и просветление
пахнет чужими руками,
а я — в костюме
тонущей мямли
с чьей-то инструкцией к жизни,
зная:
это не круто
и вообще неприлично.
и моё сердце однажды
разбили не на «до» и «после» —
на разных людей.
каждый осколок любит своего,
и мы никогда не собираемся
в одно имя,
даже тайком.
и пока я клеил себя из кусков,
иисус спиздил мою девушку —
сказал, что это любовь,
что боль — единственный путь,
что только так
она становится настоящей.
и вообще,
вторую щеку готовь.
и вот я стою:
без веры,
без уха,
даже без девушки,
сука,
и думаю:
если бог забирает,
значит, он тоже
любит по кусочкам.
а это
уже не мои заморочки.
я ван гог, который помешался
не на боге
и не на вечности,
а на какой-то бляди.
подарил ей ухо —
она не услышала,
хоть и стояла сзади.
и я ушёл рисовать
подсолнухи на закате,
потому что жёлтый
хотя бы не делает вид,
что спасает.
и с тех пор
я плохо верю словам:
«встретишь будду — убей будду»,
пусть хоть кто-то умрёт не зря.
утром это звучит мудро,
днём — как чужая игра.
и просветление
пахнет чужими руками,
а я — в костюме
тонущей мямли
с чьей-то инструкцией к жизни,
зная:
это не круто
и вообще неприлично.
и моё сердце однажды
разбили не на «до» и «после» —
на разных людей.
каждый осколок любит своего,
и мы никогда не собираемся
в одно имя,
даже тайком.
и пока я клеил себя из кусков,
иисус спиздил мою девушку —
сказал, что это любовь,
что боль — единственный путь,
что только так
она становится настоящей.
и вообще,
вторую щеку готовь.
и вот я стою:
без веры,
без уха,
даже без девушки,
сука,
и думаю:
если бог забирает,
значит, он тоже
любит по кусочкам.
а это
уже не мои заморочки.