I try, but I get overwhelmed
When you're gone I have no one to tell
Я столько раз пыталась начать писать что-то вроде дневника - не перечесть. В каком-то смысле то, что я все-таки делаю это - свидетельство моего поражения на фронтах социализации. И, признавая его, чувствую, будто перехожу опасную черту. Страшно. Страшно сойти с ума. Но с миром это уже произошло, а мы еще живы. У тебя вроде даже получается «жить своей жизнью». Хотя, надо признать, об этом мне известно не много. Сложно вытащить тебя из твоей крепости, еще сложнее в нее попасть. А я просто устала биться головой о стену и trying get some rest. Или всему виной соединение Венеры с Нептуном.
Пишу этот текст в поезде, на пути из Москвы в Петербург. С тех пор, как началась война, только так и спасаюсь - в потоках, в движении, в какой-то процессуальности. А работать, так, как должна была, не вижу смысла. Сложно ходить на выставки. Статичные объекты не удерживают внимание. Понимаю, что все это - «проблемы белых людей», и об этом почти не прилично говорить, ведь идет «война знаешь ли». Я знаю. Но когда все вокруг повторяют за Шульман (на самом деле за Сенекой): «делай что должен и будь что будет», я констатирую свою профессиональную смерть. Хорошо, что есть заработок. Университетская синекура - просто милость Господня (на самом деле Ромы Михайлова). С материальной стороной жизни, как всегда, проще. Но не на ней благодать.
По-настоящему важны только две «вещи», которые для меня неразделимы: искусство и религия. Утопия и верность. Объединенные такой любовью, у которой нет ни границ, ни срока годности. Сейчас, и в контексте процессуальности, это бесконечное чтение, прерываемое иногда просмотром фильмов. Как знакомые уходят в запой в наиболее распространенном смысле этого слова, так я ухожу в запой книжный, читая так много, как, наверное, только на первых двух курсах филфака. Признаюсь: я позволяю себе отвлекаться. Чтобы успокаивать мать по видеосвязи, «держать лицо» на улице, не накалять обстановку среди знакомых. И не думать о том, о чем нельзя, не думать о том, о чем нельзя, не думать о том, о чем нельзя (повторяю про себя, не глядя в зеркало).
When you're gone I have no one to tell
Я столько раз пыталась начать писать что-то вроде дневника - не перечесть. В каком-то смысле то, что я все-таки делаю это - свидетельство моего поражения на фронтах социализации. И, признавая его, чувствую, будто перехожу опасную черту. Страшно. Страшно сойти с ума. Но с миром это уже произошло, а мы еще живы. У тебя вроде даже получается «жить своей жизнью». Хотя, надо признать, об этом мне известно не много. Сложно вытащить тебя из твоей крепости, еще сложнее в нее попасть. А я просто устала биться головой о стену и trying get some rest. Или всему виной соединение Венеры с Нептуном.
Пишу этот текст в поезде, на пути из Москвы в Петербург. С тех пор, как началась война, только так и спасаюсь - в потоках, в движении, в какой-то процессуальности. А работать, так, как должна была, не вижу смысла. Сложно ходить на выставки. Статичные объекты не удерживают внимание. Понимаю, что все это - «проблемы белых людей», и об этом почти не прилично говорить, ведь идет «война знаешь ли». Я знаю. Но когда все вокруг повторяют за Шульман (на самом деле за Сенекой): «делай что должен и будь что будет», я констатирую свою профессиональную смерть. Хорошо, что есть заработок. Университетская синекура - просто милость Господня (на самом деле Ромы Михайлова). С материальной стороной жизни, как всегда, проще. Но не на ней благодать.
По-настоящему важны только две «вещи», которые для меня неразделимы: искусство и религия. Утопия и верность. Объединенные такой любовью, у которой нет ни границ, ни срока годности. Сейчас, и в контексте процессуальности, это бесконечное чтение, прерываемое иногда просмотром фильмов. Как знакомые уходят в запой в наиболее распространенном смысле этого слова, так я ухожу в запой книжный, читая так много, как, наверное, только на первых двух курсах филфака. Признаюсь: я позволяю себе отвлекаться. Чтобы успокаивать мать по видеосвязи, «держать лицо» на улице, не накалять обстановку среди знакомых. И не думать о том, о чем нельзя, не думать о том, о чем нельзя, не думать о том, о чем нельзя (повторяю про себя, не глядя в зеркало).