Заводская церковь

1/3

Скучаю по тебе. По нашим странным разговорам - моим развернутым реакциям на твои реплики. Думаю, что в сущности людям нужно немного. Мне достаточно было твоего «я хочу». Твое желание было моим стимулом. Для поиска выхода, для запуска механизма прояснения. Реальности и фантазма.

Возможно моя проблема в том, что не умею жить «для себя». Ты знаешь, я не гонюсь за модой. Всегда считала, что стоит жить «ради», а не «для». В самом этом предлоге есть какая-то предельная спасительная сила: «ради Бога», «ради всего святого». Всегда чувствовала необходимость «радеть» - заботиться о ком-то, дарить тепло. Ты как-то спросил меня, почему я хочу жить вместе, хочу ребенка. И я ответила: «много любви». Ей нужно делиться, иначе нельзя. Иначе можно умереть от остановки сердца.

Я так много пишу про сердце из-за своих проблем, конечно. Из-за того, что чувствую его все время. Чувствую, как оно болит от избытка. Избытка любви, которой если и можно поделиться, то лишь в форме этого письма - паллиатива.

Когда рассказала тебе про «Ноябрь», чувствовала такое облегчение - «гора с плеч». Но что-то всегда остается. И кажется, что от этой инфекции не избавиться. А раз так, можно подумать о ее природе. Вывод, к которому прихожу - отсутствие различия между «ее» и «моей». Я существо тревожное, чувствительное, восприимчивое, даже слишком, склонное к романтизации действительности, какой бы она ни была. Amor fati, любимый, повешенный. В этом положении я нахожу свои плюсы. Полезно расположиться в разрыве, полезно зависнуть, увидеть мир с другого ракурса. Приятно ничего не решать. Мое бездействие продуктивно. Это вечное steady, боевая готовность, низкий старт. Потенция, в ожидании твоего голоса, твоего «я хочу». Но, как говорит Макс, который всегда был моей платонической любовью, моим моральным ориентиром, «если хочешь играть со мной, играй со мной вечно». То, о чем я не договорила, необъятно. И как в евангелии от Иоанна, «если бы писать о том подробно, то, думаю, и самому миру не вместить бы написанных книг».

В начале был ноябрь
2/2

Все думаю о ноябрьских помещиках. И это странно. Потому что Сарнета они мало интересуют, а Кивирякха интересовали еще меньше. Но любопытно, что лишенные характеристик в романе, в фильме они связаны с луной. Барон наигрывает «Лунную сонату», а ты, такой музыкальный, помнишь, наверное, историю ее создания, историю несчастной любви Бетховена к графине Джульетте Гвиччарди. Это лунный мост, соединяющий с содержанием повествования, с тем «что» изображается. А юная баронесса страдает от лунатизма. Она - сомнамбула, вроде Чезаре доктора Калигари (у Сарнета, кстати, отца баронессы играет тот же актер, что сыграл злого доктора в «Человеческой многоножке»). И эта отсылка, кажется, не случайна. Речь уже не про «что», но «как». Сарнет не скрывает, что один из его референсов - киноэкспрессионизм. Тут можно вспомнить не только немцев, но и, скажем, того же Дрейера. Ох уж этот экспрессионизм! Люблю его всюду. С другой стороны, «Ноябрь» напомнил и о Бергмане. Пересматривала после него «Седьмую печать» и «Девичий источник», а потом - «Сатантанго» Тарр. Еще посмотрела, наконец-то, «Мешок без дна» Хамдамова. Чудесный! Мне кажется, это самые близкие к ноябрю вещи. Но если честно, «Ноябрь» вообще ни на что не похож. Этакий гапакс. А если тебе ближе латынь, повторяй за мной: omnia praeclara rara, omnia praeclara rara, omnia praeclara rara.

«Ноябрь» удивительно красивый, самый прекрасный сон. Сарнет видит красоту в тех же вещах, что и я. В том же, в чем видишь ее ты. Так мне кажется. Вернее, хочется в это верить. В суровых, изъеденных голодом лицах людей, в трепете ветоши на ветру, в руинах лютеранской церкви. «В сердце бедности», как писал Влад. Одном на двоих.

В религиозной литературе много написано о связи глаза и сердца. Вернее, об их как будто бы единстве. Так, например, в третьем фрагменте главной иудейской молитвы «Шма, Исраэль» - «Слушай, Израиль», говорится: «И не будете вы блуждать, влекомые сердцем и глазами вашими», а в 9 главе первой книги Мелахим есть такие строки: «Я освятил Дом этот, который построил ты, чтобы пребывать Имени Моему там вовек, и будут очи Мои и сердце Мое там во все дни». Интуитивно эта связь понятна - визуальное устроено как вспышка, разряд, достигающий сердца мгновенно. Так, мгновенно, с первого взгляда, Ханс влюбляется в баронессу (еще Платон в «Федре» называет любовь чем-то вроде глазной болезни, а Фичино в «О любви» пишет, что образ любимого проникает в сердце благодаря зрению). Если говорить совсем грубо - глаз связан с впечатлением. И обычно именно по этой оси все и происходит. От глаза - к сердцу. От внешнего - к внутреннему, от поверхности - к глубине. Но, как известно, см. главу 17 первой книги Шемуэля, «…суть не в том, что видит человек - человек видит лишь то, что видно глазу, а Господь видит то, что в сердце». Как самый большой интроверт на свете, я почти не вижу того, что происходит в мире. Я в принципе плохо вижу, ты знаешь. В основном чувствую. Поэтому, наверное, «смотрю» сердцем. И вижу в «Ноябре» сказочный, удивительный, эксцентричный, причудливый, смешной, порой непристойный, зачарованный мир, сокрытый в хляби эстонского болота. Использующий его как завесу, нарисованный очаг, за которым спрятано сокровище. Я дарю его тебе, бери.

P.S. Грустно, что ты так ничего и не понял. Бедный, глупый кубьяс Ханс. Обреченный на вечное возвращение. Одного и того же. Прошу тебя, помни. Об источнике света. Не о том, на кого он падает. Не о том, кто его отражает. И тем более не о том, кто помнит о нем, стоя у края крыши. Иначе заплутаешь во тьме. Снова. Нечистый схватит тебя за горло. Снова. И ноябрьский воздух наполнится звуком, с которым ты покидаешь меня.

В начале был «Ноябрь»
1/2

Сегодня 371 день ноября. Внутри так же холодно, как и снаружи. Мы в Эстонии, а на дворе все тот же 19 век. Снег то выпадет, то растает. И это непостоянство - константа. Пытаюсь согреться в бывшем приюте красного креста, согреть дыханьем замерзшие пальцы. Чтобы рассказать тебе эту историю. По-настоящему важную. Сколько раз я пыталась сделать это - не сосчитать. Но таково свойство важного: оно всегда стремится остаться сокрытым. Святость должна быть тайной, а таинство священно. Пытаюсь найти ключи. От этого дома, в котором я «был, да весь вышел». И который теперь заброшен. Этот дом - мое сердце. Буду ждать тебя в день всех душ - hingedepäev.

В 2000 году Андрус Кивирякх публикует роман «Rehepapp, ehk, November» - «Гуменщик, или ноябрь». А в 2017 Райнер Сарнет снимает по мотивам этого текста «Ноябрь», который я смотрю 21 октября 2021 года. И который в тот же день становится моим любимым фильмом. Смешанные чувства: радости узнавания и тревоги, страха самоисполняющегося пророчества. По этим лесам я бродила во сне, в этом доме жила, в этой одежде ходила в эту церковь. Говорила и молчала на этом языке. Но с кем? Тогда этот вопрос не имел ответа. А теперь это не вопрос. Конечно с тобой, деревенский дурачок. Думаю, как бы не рассмеяться, когда, наблюдая за тобой, замечаю, как словно по чьей-то подсказке ты произносишь слова-заклинания вроде: «Жиль Делёз», «феноменология», «мимесис». Стараясь стать ближе. Не к человеку даже, к идее инаковости. Но я понимаю тебя без слов. И люблю. За стремление пересечь черту, за твою веру в искусство, и твое ему служение.

И все же «Ноябрь». О чем этот фильм? Сложно сказать. Почти 2 часа вязнешь в черно-белом слякотном мире языческого фольклора и христианской мифологии, где каждый - вор. Предприимчивые эстонские крестьяне стремятся обокрасть не только своего помещика - немецкого барона, но и друг друга. Им помогают «кратты», духи-обогатители, созданные из подручных материалов (вспомни странных существ из фильмов Шванкмайера) и оживленные самим Сатаной. В обмен на человеческую душу, конечно. Такова официальная версия. Но в «Ноябре» обмануть Нечистого - дело чести. Ведь лукавый здесь каждый. Вместо крови на договоре ягодный сок, и вот ты уже владелец создания, которое может работать без перерыва. Но если будет свободная минутка - отправит тебя прямиком на тот свет.

На фоне фантасмагорического быта обитателей деревни, вроде перевоплощения в волка или превращения облаток в пули, разворачивается история безответной любви, в центре которой классовый конфликт. Кубьяс Ханс влюбляется в дочь немецкого барона, а сам становится возлюбленным местной девушки Лийны.

Но как бы там ни было, любовь - самое прекрасное и самое страшное чудо, которое, случившись и обнажив иллюзорность привычного порядка вещей, лишает героев возможности жить как прежде. Если любишь, жадность вытесняется бескорыстностью, эгоизм - самоотверженностью, а гордость - кротостью. Все в мире переворачивается с ног на голову, и вот ты уже используешь магию не ради обогащения, а ради любви. Безумие чистой воды. И ты безумец, обреченный. От чумы спастись можно, а любовь безнадежна, кромешна, как ноябрьская ночь.

С 21 резко упало зрение. Теперь увидеть, с какой платформы отправляется мой поезд к тебе, могу только перед выходом на перрон. Что еще? Встретила Юру. Возможно это лучший человек из всех, кого я знаю. И я его люблю. Вспоминаю тот день в конце февраля. Когда мы прощались, когда реальность скользила весной в травмпункте. Сидели в кафе на ленинградском, ждали свой поезд. Встретили Рому.

Было так страшно и больно. Боялась, что больше тебя не увижу. Не увижу любимых людей. А тебя уже не было рядом. Помню, как сказала Юре, что мне бы хотелось, чтобы кто-то любил меня так, чтобы провожая, бежал за поездом, как в кино. Глупо конечно. И смешно. А Юра бежал. Я рыдала на весь вагон. Теперь Юра никуда не бежит. А мне еще страшнее. Не могу смотреть на парня в солдатской форме в метро. Не могу, конечно, как и все, в это поверить.

Раньше всех уехал Никита. Мы не были близки. Но я всегда / была ему рада. Что-то домашнее в нем, родное. Сказала, что Никита как бабушка. Которой у меня не было. Такая безусловная любовь. Такой вайб. Помню один момент… летом или осенью прошлого года. Мы сидели у Вики с Серым, в их старой квартире на Моховой. Кажется, были чтения в поддержку ребят из Доксы, но точно уже не вспомнить. Вечер был из тех, знаешь, когда сердце тает, как воск. От тепла людей вокруг. Ближе к финалу я посмотрела на Никиту, и невероятная нежность / накрыла меня с головой. С трудом сдержала слезы. Бесит такая чувствительность. Хорошо, что никто не заметил. Было бы неловко.

Потом Лёша. Такая сложная история. Мы можем не видеться месяцами, но когда вместе, кажется, будто не расставались. Во всяком случае мне. С ним всегда такое чувство, что можно вообще / ничего не говорить. Don’t speak / I hear you. Мы понимаем даже / слабости друг друга. А это может и есть / cамое главное. И знаем, как все будет. Поговорим о делах, о проблемах, поговорим о планах. Что взять и кто за этим поедет. Конечно Лёша. Всегда. Я плохой человек. Два года назад в мой день рождения Лёша лег на реабилитацию. Писали друг другу смски. Я - пластиковые слова типо «сил», «ты справишься», все дела. Остаток дня в треморе. Заучивала правила первой помощи при передозе. Бормотала по комнате «Нолаксон», «Этизимол». Признавая, что я просто не знаю. Реально не знаю, что буду делать, если с Лёшей что-то случится. Нет даже вариантов. Мир просто изменится. Навсегда. И я больше ничего не пойму. Знала, что рехаб не поможет. Потому что знаю Лёшу. Но призналась в этом только перед его отъездом.

Боря. Смешно, но я без понятия, как мы познакомились. Много раз пыталась вспомнить. И не смогла. Зато ясно вижу один из первых вечеров вместе. 2017. Он пришел на Жуковского и остался. До утра пили крепкое и слушали «Соломенных енотов». Боря - впервые. Эта ночь реально что-то изменила. А потом я уже готовлю сложный завтрак в гостевом режиме. Пока Боря спит в зале, на полу. На огромном матрасе, как на льдине. «В небе смеется звонко / мама для мамонтенка». Борю любят все. Он реально удивительный. Умный, смешной (пишу это сейчас и слышу его безумный, заразительный смех) и такой чувствительный человек. Наша анархошаверма, наша египетская дискотека. Без нас.

И, наконец, Коля. Зашел в гости. Оказалось, перед отъездом. Поезд через пару часов. Уже не до грусти. Было понятно, что реально / надо уезжать. Особенно не прощались. У нас вообще пацанские отношения. Движемся по району без сантиментов. «Я подскочу»? «Понял-принял». «Нормалды». Обсуждаем биточки. Хорошо, говорю, что переписал этот трек. Было слишком барочно. Пересменка на нашем посту. У ТЭЦ под твой рэп, начеку. «Это dasein дозор. Всем выйти из судорог».

ВБ. Под утро понедельника снится сон: спасаю тебя от мобилизации. Бесконечно. Запутываю следы. Веду по ложному. Уходим через чердак. Спим в сырых подвалах. Отопительный сезон - благо. Обернись собакой бездомной, найду. Крестиком веси на шее. Стань лесом. Темным, непроходимым. Отражением зыбким в водах Москвы-реки. Тем нищим на Сухаревской, шепчущим мое имя.

Просыпаюсь под звуки взрывов в Киеве. Не знаю, как все это пережить. Плачу, прячусь под одеялом, как в детстве. Все думаю о тех людях. Все думаю, что схожу с ума. Надо взять себя в руки. Здесь не я под угрозой. Надо стараться помочь. Тем, кому эта помощь нужна. Надо делать дела, надо идти на работу. Забиваю день до отказа. Покупаю билеты.

Только сейчас поняла, что написала свой прошлый - «кровавый» пост в день рождения президента. Не намеренно, но символично.
Вот его финал. Недосказанное.

Тело слипается с образом медленно. Нужно время. Чтобы обнять именно «тебя». Без зазора. Но с тобой такого не было. Ты был родным сразу, хотя и едва знакомым. Только потом все изменилось. Твое прикосновение удерживало. После тело отслоилось, устроило забастовку. Против войны в том числе. Снова не могу уснуть. Сердце бьется, как у марафонца на финишной, в глазах туман. Зрение не улучшается, хоть все и пишут, что должно. Из-за этого меня чуть не сбивает автобус. На остановке в Новогиреево. Смешно, что 706. С конечной «Московский крематорий». Но мне он не подходит.

Даже не знаю. С чего начать? Всегда хотелось начать с этого «даже не знаю». Такая растерянность. Перед письмом, высказыванием в целом. Проверка инструмента, распевка. Хотя сейчас говорить об этом нелепо, я только делаю вид, что могу тут что-то исполнить. Но надо пытаться. Иначе сойду с ума. Помнишь, я как-то тебе сказала, что моя судьба - превратиться в городскую сумасшедшую? Из тех, что все время что-то бормочут, словно с кем-то незримым ведя беседу. Так и есть. Ловлю себя на этом все чаще. Пытаюсь понять, почему не выходит. Просто поговорить с кем-то. Ответ тут один: просто я не могу. Не умею. Как оказалось, в этом смысле я очень театральный человек. Смешно конечно, но это правда. Для того, чтобы поговорить о важном, мне нужны какие-то особые условия, декорации. Иногда я даже могу описать их. Но прежде всего, конечно, важен партнер. Потому что если посреди московской тревоги и страха, разлетающихся повесток и задержаний в метро кто-то говорит мне, что мечтает уехать в Париж пить шампанское (в моей матрице человечности происходит сбой), я понимаю, что разговора не будет. Мы не услышим друг друга. Да и не надо. Пусть мертвые хоронят своих мертвецов.

Главное - ты живой. Ты есть, значит есть возможность. Услышать и быть услышанным. Ведь в каком-то смысле мы всегда вдвоем. С пограничным расстройством личности. И это лучший вариант. Потому что если людей больше, чем двое, я могу только задыхаться, пытаясь справиться с аритмией. Вот так. Говорю себе: «Все окей. Никто не желает тебе зла, всем нужна помощь. Дыши глубже». Но тело не слушается. В сентябре вроде бы стало лучше, но после 21-го все по новой. I'm bleeding. Звучит драматично, на самом деле это банальный гормональный сбой. Еще с февраля. Когда я хотела как лучше для нас, а вышло только хуже. И только для меня. Потом уже на нервной почве.

Знаешь, со мной такое случилось впервые. Сначала я испугалась. Особенно запомнился день, когда я допоздна бродила по городу и не успела забрать ключи от квартиры. Было около трех ночи, сил уже не было. Пришлось ночевать в дешевом хостеле на Таганской. В скворечнике под крышей. Тюремный коридор, картонные стены со стонами и матом по сторонам. С крошечным, засыпаемым снегом окном на потолке. Долго не могла уснуть от волнения и холода. Проснулась в районе 7 утра, в своей теплой крови. Мне было так стыдно. До выезда без толку пыталась отмыть пятно влажными салфетками, водой. Потом собрала простыню, сложила в рюкзак, бросила на кровать какие-то деньги. Все, что были тогда с собой, и убежала. Долго потом представляла себя на месте горничной. Тебе, конечно, себя на моем не представить. Смысл в том, что кровотечение стало непредсказуемым. И слишком частым. С моей анемией это проблема. Которая добавилась к бессоннице и отсутствию аппетита. Но в потоке новостей перестаешь обращать на такое внимание. В середине марта-апреле был пик. Тела стало гораздо меньше. И я перестала его чувствовать. Старалась себя не касаться. Из-за пугающего ощущения чего-то чужого. Трогаешь теплое, мягкое, шелковое животное, которое собой не назвать. В котором заперли.

Такое слово как «секс» исчезло из словаря. Любое чужое, даже случайное прикосновение вызывало истерику, паническую атаку. Настолько усиливало отчуждение. Между сознанием и телом. Обостряло конфликт. Внутренний. Это-то и интересно. Обычно ведь как бывает…нравится человек, вы общаетесь, становитесь ближе через интересы, симпатии. Начинает казаться, что ты его знаешь. В каком-то нематериальном смысле вы уже близки. Тело - последний рубеж, который сложнее всего преодолеть. Чужое тело - прежде всего объект. Со своей массой, плотностью, температурой. Латынь, на помощь. Страх перед этим «corpus» я могла бы преодолеть, только убедив себя, что и это ты - мальчик, родившийся в Эстонии, росший под музыку отцовских пощечин, слонявшийся по пустырям и заброшкам, чтобы оказаться в самом центре, в самом сердце. Моем и России.

Вчера боялась весь день. Еще в прошлом году не могла и подумать, что от страха можно устать. Оказывается можно. К вечеру усталость собралась, стала течь через край. Отдельное усилие - заставить себя не плакать. Особенно в общественном месте. Говорят чего ты боишься? Тебя же не призовут. Я боюсь пустоты.

Большая часть знакомых уехала из России. Сколько человек покупают билеты прямо сейчас - страшно представить. Воздух густеет, барахтаюсь в бытовом, как в трясине. И чем сильнее стараюсь - выбраться, не захлебнуться, тем сильне вязну. Как-то писала Эле, что чувствую себя старым сараем. Не сложившимся только благодаря груде подпорок. Эти подпорки - сообщество. И странно, но даже люди, которые не были мне близки, а то и раздражали, были важны. У каждого было свое место и своя роль. В поддержке моей ментальной конструкции. Хоть я тогда их не осознавала. Во всяком случае так, как сейчас. И вот их здесь нет. Как теперь удержаться? Пытаюсь найти опору. Лихорадочно ищу тех, кто остался, кто останется. И продолжит. Делать культуру в РФ. Звучит безумно, звучит как суицид. Или оксюморон. Но и он - образное сочетание понятий.

Не знаю почему мне не стыдно. Писать о том, как я переживаю из-за распада сообщества. Когда гибнут люди. С обеих сторон от линии фронта. Задаю себе вопрос, как выходит, что вот я читаю новости, а вот - модернистский роман. Наверное дело в том, что у меня только один паспорт. И это не совсем шутка. Фразу: «А ты уезжай», я почему-то чаще всего слышала от тех, у кого есть второе гражданство или родственники за границей. Или свое жилье, которое можно сдавать. Или работа на удаленке с московской зарплатой. И у которых нет семьи или родителей инвалидов. Оказывается, таких людей не мало. Отвечаю: «А я уезжаю. Все время». Не сложно объяснить, как можно отъехать в музыку, спектакль или фильм. Но многим, почему-то, сложно понять, что искусство - то, что нужно защищать не меньше, чем Родину (если бы ее надо было защищать). Как и то, что это не просто страна, в которую можно уехать, чтобы пережить там войну, а параллельный мир, в котором можно пережить все что угодно бессчетное количество раз. А главное - там всегда можно спрятаться и никогда - умереть. И если спросят, почему ты решил заниматься искусством, отвечай названием недавнего фильма о Лигабуэ: «Я хотел спрятаться». Но не только. В искусстве ты всегда не только прячешься, но и создаешь убежища для других. Такие необходимые. В любое время. Особенно в наше и особенно для нас. Поэтому холодею, читая сообщения о решении уехать. Художников, режиссеров, музыкантов. А в ответ на циничные реплики в духе: «Меньше народа, больше кислорода», хочу сказать, что дышать все сложнее.

Хотя есть мнение, что это нормально. Йоэль рассказывал, что еще Кожев писал, что в России, в отличие от многих других стран, целью государства как будто является постоянное «встряхивание» населения. Чтобы народ не слишком «расслаблялся», не накапливал блага, не мог спокойно заниматься своим делом, не спал по ночам (а еще только двадцатые). В общем, не думал о земном. И у этого, разумеется, религиозные причины. Ведь с нами Бог. Так? Я до последнего не верила, что мобилизацию объявят в Международный день мира и Рождество Пресвятой Богородицы. Но вот она - российская благая весть. Надо ли спрашивать, что будет с сыновьями Родины? Просто помни, что если остаешься, то должен быть готов. К любому повороту событий.

Восстанавливаю случайно удаленный пост. Если читал его, just skip it. И читай дальше

Протокол примерно следующий:

В потоке «просто знания» - происходящих со мной событий и получаемых впечатлений, есть особенно значимые, пульсирующие сегменты. Хотя слово «пульсирующий» мне не нравится. В нем слишком много витальности, оно не годится. Более подходящим, как кажется, будет английское «flutter» со всеми вариациями его перевода. То есть речь идет о неком трепете. Эти события или впечатления - места, в которых жизненный поток наиболее тонок, в которых, если хочешь, реальность наиболее реальна. Именно в них есть потенциал трансценденции. Как я нахожу эти зоны - отдельный вопрос. Наверное никак. Я их не нахожу, а ощущаю. Как ощущают любовь, присутствие божественного. Но я понимаю, что моего ощущения, моих переживаний, пускай и самых сильных, недостаточно. Меня может перекрыть на несколько дней, недель или месяцев. И очень приятно так «трепетно жить». Но это только первый уровень, в этом все еще нет того самого смысла, ради которого мы ведем этот разговор. Потому что нет определенности, а без нее никак.

Затем я пытаюсь понять, что это было. И что это значит. Не абстрактно, а именно для меня. Мне кажется, это очень важный момент. Когда началась война, я обсуждала со знакомыми, как теперь говорить об искусстве. И я сказала, что по-моему, прежняя форма существования арт-критики должна умереть. Стремление к объективности должно умереть. Когда ты пишешь, что это мол такое явление, у него такая генеалогия, а в этот момент истории оно появилось наверное потому-то, стоит рассматривать его в таком вот контексте и значит это примерно следующее. Все это напоминает разговор про «большие идеи», за которыми не видно конкретных людей. К чему привели такие разговоры, мы каждый день видим в новостных сводках. Хочется читать / слышать и говорить об искусстве только через конкретное «я». Пример такого разговора в посте про «Эстонские сказки» от 1 августа. Я действительно считаю, что так и должна выглядеть рецензия на спектакль / выставку / концерт / etc., - реляция с поля боя. То есть буквально: я пошел туда исходя из таких вот личных побуждений, увидел это и это, и, пережив то, что я пережил, сделал вот такие, крайне значимые для моей жизни выводы. Осознаю, что тут может померещиться опасная близость с эссеистикой про чувства, kind of руссоизм, все дела. Но речь тут не о Руссо, а о Лейбнице. Такая монадология чистой воды. Когда контекст моей жизни - это единственное, что важно. И это не переживания, это и есть реальность. Все остальное - померещилось. А если мне присылают пресс-релиз на выставку, которая мне совершенно не интересна, и дают задание написать про нее 3 страницы за 15 тысяч рублей, я отвечаю: «Извините, у меня блок-письмо».

Наконец, когда я пропускаю Событие через оксюморон чувственной рефлексии (это всегда занимает много времени, я не могу выдать на-гора то, как мне кажется, «должно знать»), я начинаю искать для него подходящие слова. И главное - подходящий ритм или даже подходящую частоту. Чтобы ты не просто увидел то, что увидела я, понял то, что поняла я, но увидел, как я это увидела и пережил так, как пережила я. Чтобы ты стал мной. Конечно, все это рассчитано на какого-то идеального читателя. Но ведь так устроено любое произведение, которое, так или иначе, его находит, пускай и не в одном человеке.

P.S. Помню, когда-то я читала «Истинную жизнь Севастьяна Найта» Набокова и ужасно скучала. Но буквально на последней странице была фраза, которая меня поразила совпадением с моим ощущением, со мной: «…любая душа может быть твоей, если найти частоту ее колебаний и вписаться в нее». Когда мне, как кажется, удается сообщить в тексте эту частоту, вот это и есть для меня то, «как должно знать». Убеждена, что знать нужно именно так, не иначе.

Хочется, конечно, писать больше. Но это не так уж и просто. Для меня письмо - своего рода сеанс кровопускания. Ты знаешь, я такое люблю, но было принято решение больше не заигрывать с влечением к смерти. Поэтому здесь это метафора. Но не секрет, что пишу я в основном когда плохо. И всегда это свидетельство крайней необходимости коммуникации. Пускай и безадресной. За моим «ты» или «тебе» не стоит человек с российским, эстонским или еще каким-нибудь паспортом. «Ты» - понятие множественное. Хочется пошутить, что за ним стоит человек с российским и эстонским паспортами. Но это не так. Конечно нет.

Помню, когда мне было 16 лет, я читала «Внутреннюю форму слова» Бибихина. И там, почти в самом начале, где он пишет о шестом письме Флоренского из книги «Столп и утверждение истины», меня, почему-то, очень впечатлил один фрагмент: «Многое способно как-то вместить в себя единое, но только не в одном, среди многого одно — оболгание единого, клевета на него. Среди многого нельзя сказать «истина вот это, а не то»: исключение «того» делает истину уже осколком целого. Истина должна быть такая, чтобы включить и «это», и «то»».

Так я пытаюсь включить в «тебя» всех адресатов, которые в процессе плавления письма обретают вполне конкретные черты художественного образа. И каждый раз эта конкретность различна. Не знаю, будет ли в сегодняшнем послании какая-то история. Или этот текст останется метатекстом. Никогда не знаешь, чем закончится встреча со знаками. Что уж там, никогда не знаешь и как она начнется. А иногда встретиться не получается. В этом смысле тут как с людьми. Бывает встречаешь знакомого, даже хорошего знакомого, товарища, быть может даже друга. Хотя в моем мире эта категория - почти что миф. И вот вы говорите что-то друг другу (ха), и в этом чем-то есть информационная составляющая, есть логика, но нет никакого смысла. И это отсутствие смысла ты не понимаешь, но скорее ощущаешь, чувствуешь. То есть для меня смысл и чувство неразделимы. Я бы даже сказала, что второе обуславливает первое, выше его.

Но надо отметить, что когда я пишу это, исхожу из такой распространенной синонимической ситуации, в которой смысл соседствует с чем-то рациональным, грубо говоря со знанием. И тут вспоминается, конечно, послание апостола Павла к Коринфянам. Помнишь, тот фрагмент про знание и любовь? «…но знание надмевает, а любовь назидает. Кто думает, что он знает что-нибудь, тот ничего еще не знает так, как должно знать. Но кто любит Бога, тому дано знание от Него». То есть существует какое-то «просто знание», а есть то, «как должно знать». И это «должно знать» невозможно без любви. Понятно, что я редуцирую. Можно, конечно, написать «без божественной любви» или «любви к Богу», но для меня это будет тавтология.

Вообще это, конечно, главная фишка Павла. Такой рамс с иудаизмом. Благодать выше закона, все дела (а закон это и есть знание, знание Священного текста и следование его указаниям). Но что я тут начинаю, про это уже написал Жижек. Все же читали, да? Главное - не забывать ловить себя на «надмении»).

Так вот, мои письма к тебе - ничто иное, как попытка показать, что я понимаю под этим «как должно знать».

В коридоре «Петли» я просто тихонько стекла на пол и стала читать Альперс про голландскую живопись 17 века. Тут позвонил Слава. Из такси. Сказал, что из любопытства прочитал интервью с режиссером и заинтересовался. Я ответила что-то типо: «ок, расскажешь». Приехал и побежал в бар. Когда людей собралось довольно много, я оторвалась от книжки и обратила на них внимание. Пришлось констатировать факт, что мои товарищи оказались самыми великовозрастными ценителями прекрасного в этом клубе. Минут через 10 начался спектакль.

В начале вышел какой-то человек, наверное режиссер (его мне было совсем не видно) и стал говорить что-то про фашизм, что-то про Эстонию, что-то про спектакль. Ничего особенного. Голос приятный. А потом все началось. Сложно сказать, что это было, но это было что-то настоящее и совершенно магическое. На 4 часа я провалилась в лучший трип в моей жизни. Именно моей. Какие-то фрагменты были словно вытащены из закромов забытых или вытесненных болезненных впечатлений, какие-то были вспышками радости. Казалось, кто-то сберег что-то давно мною потерянное, но очень важное. Что-то такое, без чего не можешь быть собой, не чувствуешь себя живым. Какие-то осколки сердца. И теперь возвращает их. И это чудо. И это искусство. И это бессмертие.

Тогда спектакль настолько поразил меня, что сначала я не ощущала возможности такой речи. Кроме того, это было что-то настолько личное, что казалось, будто поделиться впечатлениями можно только с самыми-самыми близкими. «Эстонские сказки» хотелось ото всех спрятать. Словно сокровище, которое, позавидовав, могут украсть. Спрятать от самой войны, которая, не заметив, может разрушить этот удивительный хрупкий мир. Но он оказался настолько прочным, что именно в нем удалось от войны укрыться.

Очень редко случается, что ты видишь мир, созданный художником, и понимаешь, что этот мир твой. Что он соткан из той же материи, что и ты, что у вас он один на двоих.

Такое совпадение, мне кажется, возможно только на территории утопии и верности, про которые я тебе так много говорила и говорю. Но думаю, что так бывает и когда любишь кого-то по-настоящему. Мне бы хотелось, чтобы так было. Иначе зачем тогда это все.

И когда я вышла на улицу, поняла, что с тобой так не было. Что было совсем не так. И это неправильно, не по-настоящему.

P.S. Потом мы втроем (Слава и Йоэль остались до самого конца, и им очень понравилось) поехали к Маше. На такси, неизвестно куда. В такси меня всегда укачивает, тошнит. Поэтому до места я добралась едва живой. Пожевала лимона, пока остальные выпивали, и ушла в пустую комнату. Сначала пыталась уснуть, потом делала вид, что сплю. Потом заснула на пару минут. Разбудил запах табака из окна. Я открыла глаза и сначала не могла понять, где я. Как-то рефлекторно позвала тебя. Сначала твое имя прозвучало вопросительно. И ничего не произошло. Потом я произнесла его шепотом еще раз 10. Совсем не было больно. И ничего не произошло.

А режиссера, кстати, зовут Вася. Вася Березин. Теперь это имя гораздо важнее.

Часть 2.

«Март 2022 в Санкт-Петербурге стал самым солнечным месяцем в 21 столетии».

Помню, как ходила по улицам в густом тумане. Не могла перестать плакать и не могла понять, как можно радоваться весне. Как у людей получается. Так много счастливых лиц в городе, и так много трупов в ленте. Мариуполь. В апреле стало теплее, стало хуже. И женщины с идеальным макияжем в переулках Москвы пугали больше, чем женщина с красным маникюром из Бучи.

Каждый день я просыпалась от боли в груди и сгорала от стыда за то, что не могла понять, отчего мне так плохо. Из-за войны или все-таки из-за тебя. А вдруг, если бы все сложилось иначе, мы бы смотрели сейчас «Бэтмена» в Ташкенте или обсуждали преимущества релокации в Прибалтику посреди Босфорского пролива. И в целом буржуазно, по-московски, неплохо проводили бы время, тратя деньги на возможность поменьше следить за новостями. Больше всего злит именно то, что ответ на этот вопрос я никогда не узнаю.

Но надо признаться, что и я, на свой манер, старалась отвлекаться. Как всегда искусство и религия, религия и искусство. Знак равенства, знак бесконечности. Хочу рассказать про переломный момент, про день, когда все изменилось. Это 9 мая. Я уже сходила на все стоящие выставки и не знала, чем себя занять.

Боже, храни Инстаграм. С моей замкнутостью только он и спасает. Сложно переоценить значимость иллюзии социализированности, которую дает это приложение. Годами смотрю на лица людей, которых никогда не встречала, с благодарностью. Думаю, что если бы не они, я бы давно сошла с ума, сидя «бирюком» в своей комнате, больше напоминающей библиотечный склад. Помимо эмоциональных взбросов, отдельная радость - индивидуализированный новостной поток. Так, в одном из профилей вижу анонс спектакля «Эстонские сказки». Какого-то неизвестного мне режиссера.

Дилемма. С одной стороны, я ненавижу театр. Понимаю, что от человека, который когда-то им увлекался, это звучит странно. Но наверное именно знание «внутренней кухни» и вызвало в итоге такую стойкую неприязнь. Тут как в народной мудрости: «от любви до ненависти». Когда-то мне нравился Волкострелов, с его довольно аскетичными работами, но потом и это увлечение прошло. Из любопытства ходила на оба Роминых спектакля в БДТ - «Несолнечный город» и «Ничего этого не будет». Первый по форме, не по содержанию, очень похож на «Диджей Павел» того же Волкострелова. Второй, на мой взгляд, сделан интереснее. Но в обоих спектаклях, как и в фильмах Ромы (которые, кстати, скоро выйдут в прокат), одна и та же проблема - давление текста. Его много. И он гораздо сильнее всего, что происходит на сцене или экране. Но что-то я отвлеклась.

9 мая я размышляла так: театр я не люблю, но с другой стороны, сегодня мне делать нечего, билеты не дорогие, ехать не так уж и далеко, а если будет плохо, можно и уйти (кто вообще выдержит 4 часа какого-то студенческого спектакля?). Но главное тут не все это, а то, что сказки эстонские. Вспоминаю твои рассказы о счастливом тартусском детстве, об Эстонии, в которой ты играешь с бабушкой в карты и пьешь газировку. Сейчас мне кажется, что тогда я сразу поняла, что ехать надо, и только потом придумала все «за». Была только одна проблема: никто не соглашался пойти со мной в театр. Все мои знакомые любят его не больше, чем я. А в том состоянии, в котором я тогда была, мне нужна была хоть какая-то поддержка. Пыталась уговорить Славу, но он сослался на занятость и как всегда, в свойственной ему манере, выразил сомнение в целесообразности моих намерений. То есть просто сказал: «Это же будет какое-нибудь говно на 4 часа. Я ни за что не поеду». Маша, которая несколько лет прожила в Эстонии, когда писала PhD, ответила что-то вроде: «Интересно, конечно. Но лучше потом заходите в гости. Что приготовить?». С большим трудом мне удалось уговорить Йоэля заехать на час.

J'ai pas sommeil

Часть 1.

Хочется рассказать, как все было. И этого никогда не произойдет.

Нашла в телефоне видео от 29 декабря 2021 года: мы с Колей гуляем возле ТЭЦ, и я говорю: «Мне кажется, это будет очень плохой год. Очень тяжелый, вангую». Еще что-то. Мы смеемся. После 24 февраля эта запись стала жуткой. Хотя для меня все случилось раньше.

Помню это ощущение - предчувствие чего-то страшного. Настолько, что твоя первая реакция - защитная: истерический смех. На Новый год пошли к Никите с Машей. Людей было много, но почти никого из них мы не знали. Никита сказал, что они написали в какой-то из соцсетей: «Приглашаем всех к себе на Новый год». Вот так и получилось, что знакомились «все» уже за мимозой и равиоли с сыром. Было странно. Помню, что думала тогда о Ноевом ковчеге. О том, что в этой квартире мы - незнакомцы, как разные виды живых существ, претендующих на выживание. В новом периоде истории. Почему-то было такое ощущение. А потом кто-то предложил за пять минут до полуночи включить разом все речи Путина с 2000 года. Так и сделали. Стало страшно. Не помню, что загадала под бой курантов. Вероятно все то же - быть с тобой. Потом звон бокалов, хлопушки, бенгальские огни, поздравления. И вроде все как в детстве, только это больше не семейный праздник. Хоть Никита и танцевал в халате. Почему-то этот образ стал самым ярким воспоминанием того вечера.

Через пару дней я поздравляю тебя в зуме. Пью чай, а ты пьешь что-то крепкое, быстро пьянеешь. Говорим о том, о сем. Просто нравится звук твоего голоса и то, как ты не выговариваешь р, твое лицо - такое счастливое, захмелевшее, в ковиде. Репетиция секса на самоизоляции, репетиция секса после. Потом я уезжаю, потом уезжаешь ты. И так все время. Москва становится недосягаемой, Петербург медленно тонет. И ты не веришь мне. Совсем. Когда я, наконец, приезжаю, все четыре часа пути переругиваясь с тобой и пытаясь не оглохнуть от грохота сердца, ты признаешься, что все проебал. Это 8 февраля. Мне так больно, что трудно дышать. Мы сидим у тебя на кухне, на мне голубой свитер, на тебе желтая футболка. Ты шутишь, что «мы с тобой как Украина». Я говорю: «из-за того, что мы не можем быть вместе, начнется война». А ты не веришь мне. Совсем.

Этим вечером я тебя не чувствую. Твое тело пахнет мылом, волосы - дешевым шампунем, а у твоей спермы нет никакого вкуса. Ты весь такой стерильный, такой далекий, такой чужой человек. В такси мне становится плохо. Так плохо, что водителю приходится довести меня до двери квартиры. Не знаю, как пережить эту ночь. У меня температура, тело дрожит, а я не могу даже встать, чтобы найти телефон, чтобы позвонить. Мне правда страшно. Очень. На следующий день стало ясно, что температура около 40, она держится, и мне нужна чья-то помощь. Кого-то близкого, кого-то, кому можно доверять. Коля проводит со мной эти первые дни, самые тяжелые. И не задает вопросов. За это его и люблю.

До 24 февраля я не то чтобы дожила. Просто существовала как-то, считала минуты от пробуждения до таблеточного засыпания, все время повторяя себе, что это пройдет. Никак не могу вспомнить, что делала в тот самый день. Кажется, была на работе, где нас с пацанами накрыло коллективно. Уже 25 я опять была в Сапсане, а 26 - с тобой. Солнце, отражаясь от воды, красиво играло на стенах. А я все думала как же так. Мы обнимаем друг друга во время войны. Что за странная фраза. Спросила тебя: «Что ты чувствуешь сейчас»? И ты ответил: «Мне спокойно». После нескольких суток парализующего ужаса можно обнять тебя и успокоиться. Хотя бы на пару последних часов.

Перед моим уходом договорились о том, как назовем нашу дочь, которую будем растить, конечно, уже в Эстонии. И больше не встречались.

Реверс

«Don't pussyfoot around me»

В бесконечной суете о тебе почти забыла. Зато я всегда помню свои обещания. А тебе я обещала, что буду рассказывать про свою жизнь. И начала делать это через призму книг, которые читаю. Я без сожаления приношу тебя в жертву своей последовательности, и потому придется тебе, мой милый, дочитать уже про Шкловского. А все потому, что у медали две стороны. И я так красиво написала предыдущее тебе послание из-за того, что люблю фантазировать. Но тебе это известно. Как и то, что безответная любовь - совсем не моя история. Если честно, я в такое даже не верю. Слову «любовь» предпочитаю слово «делопроизводство». А делопроизводство не наладишь в одиночку.

Сначала думала написать об обратной стороне «ZOO» в истерике. Как мол меня душит внимание людей, витающих в облаках, придумывающих себе невесть что, пишущих и звонящих. Как пугают товарищи, просиживающие штаны. Зимой - на подоконнике в моем подъезде, летом - в песочнице алкашей во дворе (не понимаю, почему вместо этого не провести время с пользой). Но на самом деле больше всего это утомляет: «Милый, родной. Не пиши мне о любви. Не надо. Я очень устала».

Мне кажется, что я никогда и никому не давала повода для ложных ожиданий. Всегда стараюсь выражаться предельно четко, когда дело касается очерчивания перспектив дальнейшего взаимодействия. Вот так вот по-канцелярски, да! Все серьезно) Расскажу тебе сейчас нехорошую про себя вещь. Когда в моей жизни появляется новый человек, мне достаточно пары минут, чтобы понять, какое место он может в ней занять. И если на территории дружбы появляется тень романтики, мне неприятно. Будто кто-то рылся в ящиках моего стола и перепутал там все вещи. А я терпеть не могу беспорядок. «Нарушитель границ» скорее всего будет перемещен за пределы карты, отправлен в «вечную ссылку» - в бан. Досадно, что этому простому действию предшествует бессмысленная трата времени - разговоры.

Терпеть не могу разговоры. Особенно «про любовь». Какой от них прок? Обычно это происходит следующим образом: «…ты захлебываешься в лирике и пускаешь пузыри». Ничего не бесит меня так, как многословие на пустом месте. Поэтому у меня в такой ситуации только одна реплика, к сожалению на репите: «Брось писать о том как, как, как ты меня любишь, потому что на третьем «как» я начинаю думать о постороннем».

Недавно обсуждали с Йоэлем безответную любвовь. Будучи преподавателем, он, бедолага, часто становится жертвой фантазерок. И всякий раз удивляется. Как можно влюбиться в кого-то, кого ты практически не знаешь? Ответила ему цитатой из Шкловского. Сказала, что зачастую влюбленность - это психоз, а «…в психоз люди уходят сознательно, как в монастырь. Легче вообразить себя собакой, чем жить человеком».

Но как бы то ни было, и в какого бы зверя ты при этом не обращался, быть влюбленным классно. Я желаю всем быть влюбленными. Всегда. Но кажется, что для этой цели лучше всего подходят религия и искусство. Совсем не хочется рисковать ради чего-то мимолетного. Мне нужны гарантии. Желательно вечности. Поэтому предпочитаю любить тебя, my darling) Соблазнительно было добавить, что больше мне никто не нужен, но это лукавство, которое нужно зафиксировать. Как там у Дюпюи? Что-то вроде того, что «люди нужны нам для того, чтобы говорить, как они нам не нужны». Вот и весь смысл этого письма. А теперь пойду гулять. Целую!

Аверс

Подарили «Zoo, или письма не о любви» Шкловского.
1922 год, классик формализма - Виктор Борисович Шкловский, находясь в эмиграции в Берлине, пишет письма Эльзе Триоле (Элле Юрьевне Каган, сестре Лили Брик). Он ее любит, она его - нет. Эта история и эта книга, разошедшаяся на цитаты, и раньше были мне знакомы, как любому студенту филфака. Поэтому необходимости читать сборник не было) Видимо, нужно было освободиться от оков литературоведения, чтобы время «Zoo» пришло. Или этого так и не произошло, и я, как раб, продолжаю любить свои цепи, жить в своей клетке. На волне студенческого вайба хочется начать рассуждать про поэтику названия. Но это, к счастью, дневник, а не упражнение в анализе текста.

Удивительно, но после прочтения стало понятно, что вещи, на которые я обратила внимание, никогда активно не цитировались. Вот, например, финал 21-го письма, хочу начать с него: «Пишу я эту книгу для тебя, и писать ее мне физически больно».

ПризнАюсь тебе, что мне физически больно было ее читать. Болью и отчаянием наполнено каждое письмо. Сердце на крючке, и как бы унизительно это ни было, невозможно перестать жить иллюзией взаимности.

В том-то и проблема, что ничего с этим не поделать, и все что ты можешь - ждать, переживать. Но переживание (не)любви не активный процесс. Просто существуешь агонически, просто тонешь. «Вода тихонько подкрадется к легким, тяжелой струей вольется и будет удерживать меня, пока мое тело не задохнется» (люблю тексты Стёпы Качалина). Но хватит уже метафор.

Хорошо, что у организма есть функция автопилота. В какой-то нефиксируемый момент частота дыхания замедляется. Получается спать, или даже есть каждый день. Все это - результат работы времени. Без взаимности любящий живет в его избытке, запертый в интенсивности переживания. Поэтому минуты длятся часами. Особенно когда ждешь ответа. Есть «бесконечная шутка», а есть бесконечная пытка. Но это шутка. Ничего бесконечного, как известно, нет. И пока ты парализован ожиданием, любимый продолжает «жить своей жизнью». В предисловии, на самой первой странице книги, Шкловский сообщает: «…письма пишутся любящим человеком к женщине, у которой нет для него времени». Страшная фраза. Пугающая жестокость. Если ты на месте Шкловского, конечно.

Примечательны занятия Триоле, отнимающие так много времени: прием ванны, покупка платья, танцы…

Ты, так ценящий во всем результат, наверняка спросил бы меня, каков вывод. И вот мой ответ: к сожалению, все можно пережить. Но «…пока губы обновляются, - сердце треплется и то, что забыто, истрепывается вместе с ним, неузнанное».

В дневниках Петрова меня больше всего поразило то, как мало внимания он уделяет войне. Может и нельзя так говорить, но иногда было ощущение, что война для него - назойливая муха, отвлекающая от чтения и теоретизирования. Большая их часть посвящена тому, где и что он прочел и как на это отреагировал. Совсем как я тут, ха! Он все время рассуждает об искусстве, создает не слишком убедительные классификации и выстраивает иерархии (утверждение превосходства Филонова над Малевичем заставляет меня скривиться).

Я пытаюсь понять что это - реакция на стресс или просто свойство образованного человека, переживающего блокадную зиму и все равно заботящегося о духовной пище больше, чем о хлебе. И это не то чтобы комплимент.

Порой мне кажется, что все это было зря. Что мне дали 10 лет моей учебы? Сейчас, когда я решила (по крайней мере мне так кажется), что с меня хватит, я вижу, что эти тысячи книг, фильмов и выставок увели меня в волшебный лес, которого нет на карте мира. Оторванность от реальности может быть полезна, например, во время войны, когда работает как защитный купол. А большую часть мирного времени я проводила под колпаком, как тепличное растение. Мир несовершенен и люди, живущие в нем, тоже. За редким исключением они или разочаровывают, или вызывают зевоту. А когда привыкаешь к лучшему, выбираешь эскапизм. И не выбираешь человека.

24 ноября 1942 года Петров пишет в своем дневнике:

«Умерли: Мунц, Шиллинговский, Семен Павлов и еще без счета живописцы, скульпторы и архитекторы. К новостям такого рода все привыкли, и я слушал об этом без малейшего душевного трепета».

Все думала с какой книги начать. И решила - пусть это будет «Турдейская Манон Леско. Дневник 1942-1945 года» Всеволода Петрова. Почему? С одной стороны это вроде как «актуальный» текст, который писал человек, находящийся на реальной, в отличие от нас с тобой, войне. С другой - нечто совершенно случайное (я зашла за «Сектантскими текстами» Радловой, но их еще не привезли и, чтобы не уходить с пустыми руками, взяла Петрова). С третьей - это текст искусствоведа, написанный не об искусстве, но о жизни (а это как раз то, к чему я призываю людей всех профессий). И, наконец, с четвёртой - это автофикшн, дневник. Символично начать свой дневник с чужого.

Скажу честно, о Петрове у меня были смутные представления. Я знала, что он, вроде как, из дворянского рода, работал в Русском Музее (что-то про скульптуру), тусовался с Кузминым и обэриутами. На этом, пожалуй, все. Меня привлекла обложка. Всегда подкупают фотографии. Вот передо мной лицо реально жившего человека. Что это за лицо? Кажется, что очень простое. Глаза печальные, рот слабый. В нем совсем нет мужественности. Как эта хрупкость уцелеет на войне - загадка. Знаешь, у Апостола Павла есть выражение «хрупкие сосуды - самые прочные» (не точная цитата). И это правда. Романтика пошла) Может из-за того, что изначально черно-белая фотография Петрова превратилась в бледно-голубую. Звучит пошло, но выглядит трогательно. Меня настораживает название. «Турдейская Манон Леско». Манон, блин, Леско! Ненавижу. Но книжку беру.

Если вкратце, сюжет этой, написанной уже после ее завершения, истории такой: Петров - офицер, прикрепленный к военному госпиталю, сопровождает его (госпиталь перемещается поездом) из тыла на фронт. Там он знакомится с двадцатилетней дружинницей по имени Вера (Вера Мушникова), для которой главное в жизни, как кажется - романтические увлечения, и влюбляется. Вера уже была замужем, в поезде у нее тоже есть любовник, а еще случайные связи на станциях, и для кучи - Петров. Все это меня ужасно раздражает. Ты знаешь, я апологет верности. Но помимо этого мне, наверное, не дано понять, как умный человек может влюбиться в столь бессмысленное создание. Однако я знаю, люди что угодно готовы наделить драгоценным смыслом, лишь бы привнести его в свою жизнь. Петров и сам говорит об этом уже на первых страницах: «Всякое существование ничтожно, если оно ни в ком и ни в чем не отражается». Интересно, была ли эта мысль сформулирована до истории с Верой. Кажется, что так, потому что девушка, о которой он пишет, слишком далека от, условно говоря, женщин с картин Ватто, с которыми Петров ее сравнивает. «Идеал галантного века» - что за жуть! Он будто накладывает на реальность матрицу собственных художественных симпатий и поселяется в ней. Это ужасно. Хуже всего, что так, наверное, зачастую поступаю и я. В собственную защиту хочу сказать, что никогда не втягивала в свои фантазии реальных людей. Разве что однажды.

Словно в подтверждение своей догадки нахожу у него в дневнике запись от 25 августа 1942 года (писать Манон он стал в ноябре 43): «В моей жизни нет сюжета». И вуаля! Вот она - повесть. «Трагическая пастораль», заканчивающаяся, разумеется, плохо. Прочитала потом очень близкую моему пониманию интерпретацию Гулина. Он пишет: ««Турдейская Манон Леско» - документ болезни. Ее сюжет - ошибка: любовь, случившаяся вместо игры в любовь». На этом месте меня просто размазало. Гулин - диагност от Бога. Наверное весь мой дневник будет такой больничной карточкой.

I try, but I get overwhelmed
When you're gone I have no one to tell

Я столько раз пыталась начать писать что-то вроде дневника - не перечесть. В каком-то смысле то, что я все-таки делаю это - свидетельство моего поражения на фронтах социализации. И, признавая его, чувствую, будто перехожу опасную черту. Страшно. Страшно сойти с ума. Но с миром это уже произошло, а мы еще живы. У тебя вроде даже получается «жить своей жизнью». Хотя, надо признать, об этом мне известно не много. Сложно вытащить тебя из твоей крепости, еще сложнее в нее попасть. А я просто устала биться головой о стену и trying get some rest. Или всему виной соединение Венеры с Нептуном.

Пишу этот текст в поезде, на пути из Москвы в Петербург. С тех пор, как началась война, только так и спасаюсь - в потоках, в движении, в какой-то процессуальности. А работать, так, как должна была, не вижу смысла. Сложно ходить на выставки. Статичные объекты не удерживают внимание. Понимаю, что все это - «проблемы белых людей», и об этом почти не прилично говорить, ведь идет «война знаешь ли». Я знаю. Но когда все вокруг повторяют за Шульман (на самом деле за Сенекой): «делай что должен и будь что будет», я констатирую свою профессиональную смерть. Хорошо, что есть заработок. Университетская синекура - просто милость Господня (на самом деле Ромы Михайлова). С материальной стороной жизни, как всегда, проще. Но не на ней благодать.

По-настоящему важны только две «вещи», которые для меня неразделимы: искусство и религия. Утопия и верность. Объединенные такой любовью, у которой нет ни границ, ни срока годности. Сейчас, и в контексте процессуальности, это бесконечное чтение, прерываемое иногда просмотром фильмов. Как знакомые уходят в запой в наиболее распространенном смысле этого слова, так я ухожу в запой книжный, читая так много, как, наверное, только на первых двух курсах филфака. Признаюсь: я позволяю себе отвлекаться. Чтобы успокаивать мать по видеосвязи, «держать лицо» на улице, не накалять обстановку среди знакомых. И не думать о том, о чем нельзя, не думать о том, о чем нельзя, не думать о том, о чем нельзя (повторяю про себя, не глядя в зеркало).