J'ai pas sommeil
Часть 1.
Хочется рассказать, как все было. И этого никогда не произойдет.
Нашла в телефоне видео от 29 декабря 2021 года: мы с Колей гуляем возле ТЭЦ, и я говорю: «Мне кажется, это будет очень плохой год. Очень тяжелый, вангую». Еще что-то. Мы смеемся. После 24 февраля эта запись стала жуткой. Хотя для меня все случилось раньше.
Помню это ощущение - предчувствие чего-то страшного. Настолько, что твоя первая реакция - защитная: истерический смех. На Новый год пошли к Никите с Машей. Людей было много, но почти никого из них мы не знали. Никита сказал, что они написали в какой-то из соцсетей: «Приглашаем всех к себе на Новый год». Вот так и получилось, что знакомились «все» уже за мимозой и равиоли с сыром. Было странно. Помню, что думала тогда о Ноевом ковчеге. О том, что в этой квартире мы - незнакомцы, как разные виды живых существ, претендующих на выживание. В новом периоде истории. Почему-то было такое ощущение. А потом кто-то предложил за пять минут до полуночи включить разом все речи Путина с 2000 года. Так и сделали. Стало страшно. Не помню, что загадала под бой курантов. Вероятно все то же - быть с тобой. Потом звон бокалов, хлопушки, бенгальские огни, поздравления. И вроде все как в детстве, только это больше не семейный праздник. Хоть Никита и танцевал в халате. Почему-то этот образ стал самым ярким воспоминанием того вечера.
Через пару дней я поздравляю тебя в зуме. Пью чай, а ты пьешь что-то крепкое, быстро пьянеешь. Говорим о том, о сем. Просто нравится звук твоего голоса и то, как ты не выговариваешь р, твое лицо - такое счастливое, захмелевшее, в ковиде. Репетиция секса на самоизоляции, репетиция секса после. Потом я уезжаю, потом уезжаешь ты. И так все время. Москва становится недосягаемой, Петербург медленно тонет. И ты не веришь мне. Совсем. Когда я, наконец, приезжаю, все четыре часа пути переругиваясь с тобой и пытаясь не оглохнуть от грохота сердца, ты признаешься, что все проебал. Это 8 февраля. Мне так больно, что трудно дышать. Мы сидим у тебя на кухне, на мне голубой свитер, на тебе желтая футболка. Ты шутишь, что «мы с тобой как Украина». Я говорю: «из-за того, что мы не можем быть вместе, начнется война». А ты не веришь мне. Совсем.
Этим вечером я тебя не чувствую. Твое тело пахнет мылом, волосы - дешевым шампунем, а у твоей спермы нет никакого вкуса. Ты весь такой стерильный, такой далекий, такой чужой человек. В такси мне становится плохо. Так плохо, что водителю приходится довести меня до двери квартиры. Не знаю, как пережить эту ночь. У меня температура, тело дрожит, а я не могу даже встать, чтобы найти телефон, чтобы позвонить. Мне правда страшно. Очень. На следующий день стало ясно, что температура около 40, она держится, и мне нужна чья-то помощь. Кого-то близкого, кого-то, кому можно доверять. Коля проводит со мной эти первые дни, самые тяжелые. И не задает вопросов. За это его и люблю.
До 24 февраля я не то чтобы дожила. Просто существовала как-то, считала минуты от пробуждения до таблеточного засыпания, все время повторяя себе, что это пройдет. Никак не могу вспомнить, что делала в тот самый день. Кажется, была на работе, где нас с пацанами накрыло коллективно. Уже 25 я опять была в Сапсане, а 26 - с тобой. Солнце, отражаясь от воды, красиво играло на стенах. А я все думала как же так. Мы обнимаем друг друга во время войны. Что за странная фраза. Спросила тебя: «Что ты чувствуешь сейчас»? И ты ответил: «Мне спокойно». После нескольких суток парализующего ужаса можно обнять тебя и успокоиться. Хотя бы на пару последних часов.
Перед моим уходом договорились о том, как назовем нашу дочь, которую будем растить, конечно, уже в Эстонии. И больше не встречались.
Часть 1.
Хочется рассказать, как все было. И этого никогда не произойдет.
Нашла в телефоне видео от 29 декабря 2021 года: мы с Колей гуляем возле ТЭЦ, и я говорю: «Мне кажется, это будет очень плохой год. Очень тяжелый, вангую». Еще что-то. Мы смеемся. После 24 февраля эта запись стала жуткой. Хотя для меня все случилось раньше.
Помню это ощущение - предчувствие чего-то страшного. Настолько, что твоя первая реакция - защитная: истерический смех. На Новый год пошли к Никите с Машей. Людей было много, но почти никого из них мы не знали. Никита сказал, что они написали в какой-то из соцсетей: «Приглашаем всех к себе на Новый год». Вот так и получилось, что знакомились «все» уже за мимозой и равиоли с сыром. Было странно. Помню, что думала тогда о Ноевом ковчеге. О том, что в этой квартире мы - незнакомцы, как разные виды живых существ, претендующих на выживание. В новом периоде истории. Почему-то было такое ощущение. А потом кто-то предложил за пять минут до полуночи включить разом все речи Путина с 2000 года. Так и сделали. Стало страшно. Не помню, что загадала под бой курантов. Вероятно все то же - быть с тобой. Потом звон бокалов, хлопушки, бенгальские огни, поздравления. И вроде все как в детстве, только это больше не семейный праздник. Хоть Никита и танцевал в халате. Почему-то этот образ стал самым ярким воспоминанием того вечера.
Через пару дней я поздравляю тебя в зуме. Пью чай, а ты пьешь что-то крепкое, быстро пьянеешь. Говорим о том, о сем. Просто нравится звук твоего голоса и то, как ты не выговариваешь р, твое лицо - такое счастливое, захмелевшее, в ковиде. Репетиция секса на самоизоляции, репетиция секса после. Потом я уезжаю, потом уезжаешь ты. И так все время. Москва становится недосягаемой, Петербург медленно тонет. И ты не веришь мне. Совсем. Когда я, наконец, приезжаю, все четыре часа пути переругиваясь с тобой и пытаясь не оглохнуть от грохота сердца, ты признаешься, что все проебал. Это 8 февраля. Мне так больно, что трудно дышать. Мы сидим у тебя на кухне, на мне голубой свитер, на тебе желтая футболка. Ты шутишь, что «мы с тобой как Украина». Я говорю: «из-за того, что мы не можем быть вместе, начнется война». А ты не веришь мне. Совсем.
Этим вечером я тебя не чувствую. Твое тело пахнет мылом, волосы - дешевым шампунем, а у твоей спермы нет никакого вкуса. Ты весь такой стерильный, такой далекий, такой чужой человек. В такси мне становится плохо. Так плохо, что водителю приходится довести меня до двери квартиры. Не знаю, как пережить эту ночь. У меня температура, тело дрожит, а я не могу даже встать, чтобы найти телефон, чтобы позвонить. Мне правда страшно. Очень. На следующий день стало ясно, что температура около 40, она держится, и мне нужна чья-то помощь. Кого-то близкого, кого-то, кому можно доверять. Коля проводит со мной эти первые дни, самые тяжелые. И не задает вопросов. За это его и люблю.
До 24 февраля я не то чтобы дожила. Просто существовала как-то, считала минуты от пробуждения до таблеточного засыпания, все время повторяя себе, что это пройдет. Никак не могу вспомнить, что делала в тот самый день. Кажется, была на работе, где нас с пацанами накрыло коллективно. Уже 25 я опять была в Сапсане, а 26 - с тобой. Солнце, отражаясь от воды, красиво играло на стенах. А я все думала как же так. Мы обнимаем друг друга во время войны. Что за странная фраза. Спросила тебя: «Что ты чувствуешь сейчас»? И ты ответил: «Мне спокойно». После нескольких суток парализующего ужаса можно обнять тебя и успокоиться. Хотя бы на пару последних часов.
Перед моим уходом договорились о том, как назовем нашу дочь, которую будем растить, конечно, уже в Эстонии. И больше не встречались.