Тайный язык левых: я попробовал его расшифровать
⠀
«Лица, прочитываемые как женские», FLINTA*, «исламофобия», «интерсекциональность». Ещё недавно я слышал такие слова только от активистов из университетских кружков. Сегодня я встречаю их в письмах адвокатских контор, в ответах компаний клиентам и в документах министерств. Книга журналиста Маттиаса Хайне «Die Sprache der Linken» помогла мне понять, что за этим словарём стоит не мода, а цельное мировоззрение.
⠀
От партийных резолюций к молочной упаковке
⠀
Лет двадцать назад написание вроде «Mandant*in» можно было найти разве что в решениях съездов «зелёных». Теперь так обращаются к клиентам солидные юридические фирмы.
⠀
Показательна история с молочной маркой Berchtesgadener Land. Покупатель пожаловался на гендерное написание, а компания в ответ сослалась на «справедливость» и «уважительное общение» и прямо заявила: «Wir gendern nach wie vor» — «Мы по-прежнему гендерим». Для меня это не эволюция языка, а продвижение идеологии: из университетских групп — в медиа и партии, а оттуда — в корпоративные пресс-службы.
⠀
Когда «женщина» — уже не совсем женщина
⠀
Формула «weiblich gelesene Person» исходит из того, что пол — социальный конструкт, а не биологический факт. Человек, которого «прочитывают» как женщину, по этой логике вовсе не обязательно женщина.
⠀
Слово «прочитываемый» уже живёт своей жизнью. В конце 2025 года продюсеры фильма о Тамаре Бунке, соратнице Че Гевары, искали статистов, «прочитываемых как карибские и латиноамериканские» или «как немецкие». А гамбургское отделение партии «Левые» в призыве против фемицидов обращалось ко всем FLINTA* — и, к чести авторов, хотя бы расшифровало аббревиатуру. Это давно не правило.
⠀
Фобия как диагноз оппоненту
⠀
Больше всего меня поражает суффикс «-фобия». Квирфобия, трансфобия, «беженцефобия», даже «ветроэнергофобия». «Исламофобия» удобнее «исламоскептицизма» по простой причине: фобия — это иррациональный страх, как боязнь пауков. С больным не спорят — его лечат.
⠀
Этот приём давно перестал быть монополией левых. Стоит написать в соцсетях что-то против путинской войны, как тебя обвинят в «русофобии» — причём чаще правые, явно перенявшие механизм. Хайне точно подмечает: агрессивное государство снова объявляет обоснованную критику в свой адрес психическим расстройством.
⠀
Иерархия жертв
⠀
Вторая опора этого языка — интерсекциональность. Чем больше признаков дискриминации сходится в одном человеке, тем выше его моральный статус. Федеральное министерство экономического сотрудничества относит к «уязвимым» женщин, детей, молодёжь, людей с инвалидностью, беженцев, ЛГБТК+, этнические и религиозные меньшинства.
⠀
Кто остаётся? Здоровые гетеросексуальные белые мужчины. Им и отводится роль тех, кто совершает «структурное», «психическое», «языковое» и даже «цифровое» насилие.
⠀
Глобальный Юг и вечный виноватый
⠀
Та же схема работает в мировой политике. В постколониальной оптике страны «глобального Юга» — исключительно жертвы. Мысль о том, что бывшие колонии спустя десятилетия независимости сами отвечают за свою бедность, считается почти неприличной. А где есть жертва, нужен и виновник: богатые, Запад, мужчины, «общество большинства».
⠀
Слова, которые думают за нас
⠀
Сторонники инклюзивного языка скажут, что он лишь делает видимыми тех, кого раньше не замечали. Отчасти это так. Но язык никогда не бывает нейтральным. Компания или ведомство, перенимающие чужой словарь из вежливости, вместе с ним перенимают и готовую картину мира, где роли жертв и виноватых распределены заранее.
⠀
Поэтому я считаю, что расшифровывать этот язык стоит каждому — хотя бы для того, чтобы замечать, когда слова начинают думать за нас.
⠀
📎 wallstreetONLINE, «Die Geheimsprache der Linken dechiffriert», Rainer Zitelmann, 08.10.2026
⠀
«Лица, прочитываемые как женские», FLINTA*, «исламофобия», «интерсекциональность». Ещё недавно я слышал такие слова только от активистов из университетских кружков. Сегодня я встречаю их в письмах адвокатских контор, в ответах компаний клиентам и в документах министерств. Книга журналиста Маттиаса Хайне «Die Sprache der Linken» помогла мне понять, что за этим словарём стоит не мода, а цельное мировоззрение.
⠀
От партийных резолюций к молочной упаковке
⠀
Лет двадцать назад написание вроде «Mandant*in» можно было найти разве что в решениях съездов «зелёных». Теперь так обращаются к клиентам солидные юридические фирмы.
⠀
Показательна история с молочной маркой Berchtesgadener Land. Покупатель пожаловался на гендерное написание, а компания в ответ сослалась на «справедливость» и «уважительное общение» и прямо заявила: «Wir gendern nach wie vor» — «Мы по-прежнему гендерим». Для меня это не эволюция языка, а продвижение идеологии: из университетских групп — в медиа и партии, а оттуда — в корпоративные пресс-службы.
⠀
Когда «женщина» — уже не совсем женщина
⠀
Формула «weiblich gelesene Person» исходит из того, что пол — социальный конструкт, а не биологический факт. Человек, которого «прочитывают» как женщину, по этой логике вовсе не обязательно женщина.
⠀
Слово «прочитываемый» уже живёт своей жизнью. В конце 2025 года продюсеры фильма о Тамаре Бунке, соратнице Че Гевары, искали статистов, «прочитываемых как карибские и латиноамериканские» или «как немецкие». А гамбургское отделение партии «Левые» в призыве против фемицидов обращалось ко всем FLINTA* — и, к чести авторов, хотя бы расшифровало аббревиатуру. Это давно не правило.
⠀
Фобия как диагноз оппоненту
⠀
Больше всего меня поражает суффикс «-фобия». Квирфобия, трансфобия, «беженцефобия», даже «ветроэнергофобия». «Исламофобия» удобнее «исламоскептицизма» по простой причине: фобия — это иррациональный страх, как боязнь пауков. С больным не спорят — его лечат.
⠀
Этот приём давно перестал быть монополией левых. Стоит написать в соцсетях что-то против путинской войны, как тебя обвинят в «русофобии» — причём чаще правые, явно перенявшие механизм. Хайне точно подмечает: агрессивное государство снова объявляет обоснованную критику в свой адрес психическим расстройством.
⠀
Иерархия жертв
⠀
Вторая опора этого языка — интерсекциональность. Чем больше признаков дискриминации сходится в одном человеке, тем выше его моральный статус. Федеральное министерство экономического сотрудничества относит к «уязвимым» женщин, детей, молодёжь, людей с инвалидностью, беженцев, ЛГБТК+, этнические и религиозные меньшинства.
⠀
Кто остаётся? Здоровые гетеросексуальные белые мужчины. Им и отводится роль тех, кто совершает «структурное», «психическое», «языковое» и даже «цифровое» насилие.
⠀
Глобальный Юг и вечный виноватый
⠀
Та же схема работает в мировой политике. В постколониальной оптике страны «глобального Юга» — исключительно жертвы. Мысль о том, что бывшие колонии спустя десятилетия независимости сами отвечают за свою бедность, считается почти неприличной. А где есть жертва, нужен и виновник: богатые, Запад, мужчины, «общество большинства».
⠀
Слова, которые думают за нас
⠀
Сторонники инклюзивного языка скажут, что он лишь делает видимыми тех, кого раньше не замечали. Отчасти это так. Но язык никогда не бывает нейтральным. Компания или ведомство, перенимающие чужой словарь из вежливости, вместе с ним перенимают и готовую картину мира, где роли жертв и виноватых распределены заранее.
⠀
Поэтому я считаю, что расшифровывать этот язык стоит каждому — хотя бы для того, чтобы замечать, когда слова начинают думать за нас.
⠀
📎 wallstreetONLINE, «Die Geheimsprache der Linken dechiffriert», Rainer Zitelmann, 08.10.2026