Я был очень гордый человек, как вы бы сейчас сами сказали, а многие из очень гордых людей любят верить в бога, особенно несколько презирающие людей. И все же: силен древлянский князь Мал да мал. И теперь цель жизни, возникавшая передо мной в сновидениях уже с конца отрочества, состояла в том, чтобы увидеть прекрасную принцессу Фатмэ, а если возможно, и завоевать ее любовь. И, представьте, я сызнова заблудился в унылых беззвучных пространствах нормированной действительности, точь-в-точь чиновник или лавочник, который, придя в себя после попойки или воскресной вылазки за город, сейчас же нагибает голову под ярмо деловых будней! Вы же, наверно, не считаете всех двуногих, которых встречаете на улице, людьми только потому, что они ходят прямо и вынашивают своих детенышей девять месяцев? Вы же видите, что многие из них — рыбы или овцы, черви или ежи, многие — муравьи, многие — пчелы! Так вот, я был — жужжащая, злая пчела! Но сошел глас с небес глаголющий: Сей есть Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение. И я вновь замотал головой, дабы увидеть Сына возлюбленного. И не нашел. Ибо он тот, о котором сказал пророк Исаия: глас вопиющего в пустыне. Поэтому я столь часто говорил себе раньше: не пытайся подражать мыслителям или аскетам, а будь самим собой, стремись осуществить самого себя! Но что, собственно, это значит: осуществить себя? Это же просто позорно — позволять жизни так дурачить нас. Озирая все былое, даже не могу понять, посмеяться нам над этим чудаком или заплакать? Тогда я вдруг понял, стекая ненужной слезою, а я-то, быть может, последний поэт!
И это неудивительно, ведь каждый Вальтер мечтает быть Скоттом. Ибо люди, даже самые лучшие, всегда ограниченны; каждый ценит в себе и в другом лишь определенные качества, и лишь их поощряет, и лишь их развитию способствует. Никто не знает, что делает, поступая как должно. Но недолжное мы всегда сознаем. Чем раньше, тем лучше. Убеждаемся в том, как мало нужны мы миру. И разумеем: нет, никакой я не поэхт! Драматург и малая точка.
Ни у Амбруаза Парэ, который впервые после Цельза, спустя пятнадцать веков перерыва, взялся за непосредственную перевязку артерий; ни у Дюпюитрена, приступавшего к вскрытию нарыва, глубоко заложенного в мозговом веществе; ни у Жансуля, когда он впервые решился проникнуть скальпелем в верхнюю челюсть, — ни у кого из них так не билось сердце, так не дрожала рука, не был так напряжен интеллект, как у меня, пока я писал эти строки. Но будьте благосклонны: не забудьте также притчи Господни, преимущественно по Евангелию от Луки, а потом из Деяний апостольских обращение Савла, это уж непременно, непременно! И наконец, и из Четьи-Миней хотя бы житие Алексея человека Божия и великой из великих радостной страдалицы, боговидицы и христоносицы матери Марии Египтянын.
