вечер тянулся сладко и долго, как любимая песня, которую не хочется выключать. ты и Том возвращались домой после празднования вашей годовщины — лёгкие от алкоголя, счастливые, будто мир за пределами клуба просто растворился. взявшись за руки, вы прошли мимо таблички с надписью о покраске лестницы и, смеясь, нажали кнопку вызова лифта. когда двери распахнулись, ты втянула его за собой, прижавшись к его груди. металлический гул замолк, лифт поехал — и вдруг, будто по сценарию судьбы, лифт резко дёрнулся и замер, словно вырванный из времени. внутри стало тихо, только ваше дыхание эхом отдавало от металлических стен. ты на секунду замерла, оглянулась на Тома, пытаясь понять, что происходит, но он уже смотрел на тебя совсем иначе — взглядом, от которого по коже пробежали мурашки. ты нажала кнопку вызова диспетчера. он не сказал ни слова. просто подошёл ближе, почти вплотную, и лёгким движением прижал тебя к стенке лифта. одна его рука скользнула по твоей талии, задержалась на бедре, вторая осторожно зацепила прядь твоих волос, поглаживая пальцами. от него пахло терпким ароматом табака и мускуса, и этот запах сводил с ума. его губы мягко, но с явным намерением коснулись твоей шеи, оставляя едва ощутимые прикосновения, как следы желания. ты приоткрыла губы, не в силах сдержать дыхание. он двигался медленно, будто растягивал удовольствие, изучал каждый твой вздох, каждый изгиб тела. пальцы осторожно подняли край юбки, ты чувствовала, как он обжигает своим прикосновением, как внутри всё сжимается в предвкушении, в сладкой агонии, которая только начиналась. и вот тогда, в самый неожиданный момент, он выпрямился, провёл пальцами по твоей щеке и, глядя прямо в глаза, произнёс тихо, с хрипотцой:

— я бы трахал тебя медленно, пока ты не начнёшь умолять быстрее. а потом вбился бы в тебя так, что ты забыла бы, как зовут тебя и где вы находитесь. слышишь? ты бы захлёбывалась в стонах, пока я кончаю в тебя.

он почти рычал тебе в ухо, прижимаясь всё крепче, чувствуя, как твои ноги начинают дрожать от его слов, как жар между вами становится невозможным.

— хочешь по-настоящему грязно? я заставлю тебя молчать, затыкая тебя своими пальцами, языком, членом… не потому что нельзя шуметь, а потому что ты забудешь, как говорить.