Forward from: mamamusic
(продолжение предыдущего поста)
Чисто стилистически, мне кажется, эта музыка похожа на реинкарнацию пост-рока, из которого убрали пространные атмосферные блуждания, всю популярную структуру, а оставили только напор, несколько нот и завываний, которые как иголки протыкали кожу муражками.
Видно, что это зрелая музыка — при всем богатстве жестов она остаётся самосогласованной и цельной. Кроме этого, от излишних терзаний не начинает выделяться с уголка рта слюна, что, по словам Алексея Борисова, есть необходимый уровень музыкальной культуры.
Так давно этого не испытывал на концертах — чтобы первые тридцать секунд держали в предвкушении будущего и оно бы не разочаровывало, а удивляло. В этом зале несколько месяцев назад был концерт вокальных упражнений современных российских композиторов. Зал был набит, публика ликовала, со сцены в основном шел клизматический экспериментариум и арттерапевтозная идеологическая гниль. Ансамбль одинаково самозабвенно исполнял религиозные и антирелигиозные тексты друг за другом.
При этом все друг другу были очень важны и приветливы. Гости не сидели, вникая в себя, не надеясь, что сосед разговаривает на языках, которые ты знаешь. Сегодня же здесь кажется именно так — людям легче понять музыку, чем друг друга.
Каждый его трек сводится для меня к одному и тому же разговору о сущем — можем ли мы утверждать, что это или что-то иное по-настоящему есть. Что я есть, мои мысли, чувства, поражения, победы, что все это в какой-то степени значимо. Этот разговор выводит меня, слушателя из состояния мыслей о себе и мире в состояние созерцания этих мыслей, этого узора на стенах судьбы, через который видна независимая от меня свобода и назыблемая в похоронах радость.
У нас есть настоящая музыка, ребята, без пошлости и попыток кем-то казаться, что-то такое вывернуть, где-то повыкрутасить, протащить на спецэффектах. Дима это горняк, шахтёр, каменолом, честный и последовательный музыкант, который гнался не за хайпом, не за тусовкой, а за музлом, и в итоге музло догоняет его и окатывает холодным душем, брызги от которого — радуга на этих редких концертах.
Музыка это убийца времени, сказал мой восьмилетний сын после концерта. Звучит неоднозначно, но масштабно, решил оставить.
Правда ли все, что я сказал? Почему вдруг я плакал на концерте импрова, и сколько лет назад был прошлый раз? Почему видео с концерта не хочется показывать, и они кажутся какими-то простоватыми, как бы дезавуирующими, профанирующими? Почему такая музыка странна моей дочери, особенно когда становится слишком громкой? Я не сомневаюсь в ловцах жемчуга или в мадригалах. Почему я сомневаюсь восторженно рассказывать об импрове?
Усилие, которому ты становишься свидетелем на импровизационном концерте — интимное, оно плохо продается и множится. И оно не запечатлевается в звуках, которые фиксируются на пленке. Оно просто не в звуках. Звуки — только помост, поляна, сцена для действия другого рода, то, на что отбрасывается тень этого действия. Это действие я все время хочу хотя бы смутно очертить в таких текстах, но оно ускользает.
Чисто стилистически, мне кажется, эта музыка похожа на реинкарнацию пост-рока, из которого убрали пространные атмосферные блуждания, всю популярную структуру, а оставили только напор, несколько нот и завываний, которые как иголки протыкали кожу муражками.
Видно, что это зрелая музыка — при всем богатстве жестов она остаётся самосогласованной и цельной. Кроме этого, от излишних терзаний не начинает выделяться с уголка рта слюна, что, по словам Алексея Борисова, есть необходимый уровень музыкальной культуры.
Так давно этого не испытывал на концертах — чтобы первые тридцать секунд держали в предвкушении будущего и оно бы не разочаровывало, а удивляло. В этом зале несколько месяцев назад был концерт вокальных упражнений современных российских композиторов. Зал был набит, публика ликовала, со сцены в основном шел клизматический экспериментариум и арттерапевтозная идеологическая гниль. Ансамбль одинаково самозабвенно исполнял религиозные и антирелигиозные тексты друг за другом.
При этом все друг другу были очень важны и приветливы. Гости не сидели, вникая в себя, не надеясь, что сосед разговаривает на языках, которые ты знаешь. Сегодня же здесь кажется именно так — людям легче понять музыку, чем друг друга.
Каждый его трек сводится для меня к одному и тому же разговору о сущем — можем ли мы утверждать, что это или что-то иное по-настоящему есть. Что я есть, мои мысли, чувства, поражения, победы, что все это в какой-то степени значимо. Этот разговор выводит меня, слушателя из состояния мыслей о себе и мире в состояние созерцания этих мыслей, этого узора на стенах судьбы, через который видна независимая от меня свобода и назыблемая в похоронах радость.
У нас есть настоящая музыка, ребята, без пошлости и попыток кем-то казаться, что-то такое вывернуть, где-то повыкрутасить, протащить на спецэффектах. Дима это горняк, шахтёр, каменолом, честный и последовательный музыкант, который гнался не за хайпом, не за тусовкой, а за музлом, и в итоге музло догоняет его и окатывает холодным душем, брызги от которого — радуга на этих редких концертах.
Музыка это убийца времени, сказал мой восьмилетний сын после концерта. Звучит неоднозначно, но масштабно, решил оставить.
Правда ли все, что я сказал? Почему вдруг я плакал на концерте импрова, и сколько лет назад был прошлый раз? Почему видео с концерта не хочется показывать, и они кажутся какими-то простоватыми, как бы дезавуирующими, профанирующими? Почему такая музыка странна моей дочери, особенно когда становится слишком громкой? Я не сомневаюсь в ловцах жемчуга или в мадригалах. Почему я сомневаюсь восторженно рассказывать об импрове?
Усилие, которому ты становишься свидетелем на импровизационном концерте — интимное, оно плохо продается и множится. И оно не запечатлевается в звуках, которые фиксируются на пленке. Оно просто не в звуках. Звуки — только помост, поляна, сцена для действия другого рода, то, на что отбрасывается тень этого действия. Это действие я все время хочу хотя бы смутно очертить в таких текстах, но оно ускользает.