mamamusic

(продолжение предыдущего поста)
Чисто стилистически, мне кажется, эта музыка похожа на реинкарнацию пост-рока, из которого убрали пространные атмосферные блуждания, всю популярную структуру, а оставили только напор, несколько нот и завываний, которые как иголки протыкали кожу муражками.

Видно, что это зрелая музыка — при всем богатстве жестов она остаётся самосогласованной и цельной. Кроме этого, от излишних терзаний не начинает выделяться с уголка рта слюна, что, по словам Алексея Борисова, есть необходимый уровень музыкальной культуры.

Так давно этого не испытывал на концертах — чтобы первые тридцать секунд держали в предвкушении будущего и оно бы не разочаровывало, а удивляло. В этом зале несколько месяцев назад был концерт вокальных упражнений современных российских композиторов. Зал был набит, публика ликовала, со сцены в основном шел клизматический экспериментариум и арттерапевтозная идеологическая гниль. Ансамбль одинаково самозабвенно исполнял религиозные и антирелигиозные тексты друг за другом.

При этом все друг другу были очень важны и приветливы. Гости не сидели, вникая в себя, не надеясь, что сосед разговаривает на языках, которые ты знаешь. Сегодня же здесь кажется именно так — людям легче понять музыку, чем друг друга.

Каждый его трек сводится для меня к одному и тому же разговору о сущем — можем ли мы утверждать, что это или что-то иное по-настоящему есть. Что я есть, мои мысли, чувства, поражения, победы, что все это в какой-то степени значимо. Этот разговор выводит меня, слушателя из состояния мыслей о себе и мире в состояние созерцания этих мыслей, этого узора на стенах судьбы, через который видна независимая от меня свобода и назыблемая в похоронах радость.

У нас есть настоящая музыка, ребята, без пошлости и попыток кем-то казаться, что-то такое вывернуть, где-то повыкрутасить, протащить на спецэффектах. Дима это горняк, шахтёр, каменолом, честный и последовательный музыкант, который гнался не за хайпом, не за тусовкой, а за музлом, и в итоге музло догоняет его и окатывает холодным душем, брызги от которого — радуга на этих редких концертах.

Музыка это убийца времени, сказал мой восьмилетний сын после концерта. Звучит неоднозначно, но масштабно, решил оставить.

Правда ли все, что я сказал? Почему вдруг я плакал на концерте импрова, и сколько лет назад был прошлый раз? Почему видео с концерта не хочется показывать, и они кажутся какими-то простоватыми, как бы дезавуирующими, профанирующими? Почему такая музыка странна моей дочери, особенно когда становится слишком громкой? Я не сомневаюсь в ловцах жемчуга или в мадригалах. Почему я сомневаюсь восторженно рассказывать об импрове?

Усилие, которому ты становишься свидетелем на импровизационном концерте — интимное, оно плохо продается и множится. И оно не запечатлевается в звуках, которые фиксируются на пленке. Оно просто не в звуках. Звуки — только помост, поляна, сцена для действия другого рода, то, на что отбрасывается тень этого действия. Это действие я все время хочу хотя бы смутно очертить в таких текстах, но оно ускользает.

Дмитрий Лапшин играет на басу в Граунд Солянке.
Концерт, от которого легче и яснее жить.

Узкая улица в центре Москвы забита кутящими, барами, гастарбайтерами и такси. Заходим с детьми на второй этаж через коридоры, там человек 20 людей и один на сцене с гитарой, немного покачивается, люди слушают молча и сидя. Я ожидал больше, но импро-тусовка в Москве сильно подобнулилась. Одни уехали. Другие отчаливают. Третий присылает видео новой песни после нарочитого пошлого глотка уныния и пива на фоне заставленного бутылками стола. Четвертая меняет имя на Йасна и говорит как решила завязать с музыкой, под утро на фестивале познав ее. Видео с фестиваля показывает ужасающее буйство бессмысленного бурелома услаждающих звуков, ряженных в знаки свободы и просветления. И прочая, и прочая.

В зале сидят на первом ряду музыканты и бывшие жены, во втором ряду вдумчивые слушатели, потом случайные меланхоличные девы, на галерке фотографы и семейная массовка. В основном все скрючены. Между всеми по метру-полтора. Как фигуры на доске в миттельшпиле.

Примерно так выглядит, судя по моему опыту, близкий к идеальному сетап концерта. Сразу почувствовал, что я в правильном месте. Полуоставленная, полунеприкаянная атмосфера необходимости в музыке.

Нужно сказать, что эта необходимость не столь очевидна широкой общественности ни на первый взгляд, ни на второй. Не столь очевидно, зачем вообще играть на гитаре так, будто это вантуз, отбойный молоток или бензопила в струнах тихой надежды или глухого отчаяния. Звуки эти с непривычки не услаждают слух и не радуют. Как я говорю дочери на ухо, он делает столь громко, чтобы показать, что в музыке содержится что-то еще, что не может быть перемолото как утренний кофе.

После концерта он стеснителен, нерешителен и даже робок, не смотря на овации. Думаю, именно поэтому он так хорошо сыграл, потому что он был не владельцем музыки, которую исполнял, но нуждающимся в ней. “У меня тоже в голове наступает ясность на пару часов после игры,” — говорит Лапшин после концерта.

Когда я услышал впервые его соло на басе, я подумал, что это то, чего так не хватало в Москве. Сейчас, на первом его сольном концерте в таком амплуа я вижу, что надежды оправдались. Не сползающий в экзальтацию, серьёзный и по-хорошему бескомпромиссный поиск живого, невыспренного, дрожащего. Отсутствие страха кому-то не понравиться. Отсутствие страха использовать то, что работает.

Чувство меры и вкуса.

Прямой разговор о раздрае в головах и дырах в алиби.

Лёгкие переходы от контрастов к плавучести, от падений к мелодичности. Каждая композиция это новый туннель выработки жилы в камне непробиваемой банальности зла, но руда остаётся той же, тем же остается способ её добычи.

Вгрызание в найденные рифы и словосочетания, попытка вытащить из них голема, увидеть лицо врага, поговорить с ним.

При этом музыка не становится ни чересчур мрачной, ни залихватской, ни мелодраматично-героической. Она похожа на стружку металла, в которой отражается свет молний и ночных светлячков. Иногда это просто капли дождя, разбивающиеся о твою лысину.

Он создаёт внушительные драматургию и объем очень простыми средствами. В начале несколько нот, уклоняющихся от свинга и рокенролла, от прямолинейного примитивизма, от экспуатационной музыки, от виньеток, но при этом цепляющие небольшой неоднородностью.

После начинается движение в форватере пойманной на луп фигуры, и это движение тоже имеет очень простую структуру — усложнение, интенсификация, спад, возврат к началу. Эта простота — именно та свежесть, которой не хватало. Не выпендривайся, люби музыку, попробуй заняться смыслом, а не формой.

И вот здесь, когда легко банализироваться, он удивляет. Простота структуры отходит на второй план, повторения на лупере начинают особым образом настраивать внимание человека на непосредственную импровизацию, в которой стирается граница между звуком и внутренним переживанием.

Мне раньше казалось, что музыка наполняет мою жизнь некоторым настоящим измерением. Слушаешь песню и преображаешься. Просыпаешься по ту сторону поверхности воды.
Теперь понятно, что музыка скорее дыра в потолке тюрьмы. За волосы на крышу она не вытянет.
Более того, то, что казалось освобождающей свежестью, оказалось нормой, предпосылкой, зачатком свободы.
Красота музыки это солнечные зайчики по коже, которые гладят неслышно. Переходят на другие поверхности и оставляют наблюдать за собой.
Музыка не наполняет жизнь, но обрамляет её, как лианы оплетают постоялые дворы и заборы.
Музыка это запечатленный взор на окраины.
Музыка это голос, которого у тебя нет.
Музыка имеет возможность распространяться и теплеть.
Музыка это надежда, которая покидает очертания тела.
Отделяется от него. Надежда и есть это необоснованное отделение от себя.
Музыка в один момент как волна поднимает человека, который тяжелее её, и он зависает перед падением.
Музыка это перебор нот.
То, что люди её слушают, свидетельствует, есть то, что не видно, не слышно, не содержится в теле, в телах, во времени.
Музыка связана со временем отношением подобия но и противоречия. Немыслимое ограничение времени с обоих сторон, без прошлого, без будущего, замкнутое на себя время, пародирующее самозабвенную уверенность человека в значительности временных завоеваний.
Музыка это знак борьбы со временем.
Знамя, на которое наносят то каракули, то слезы, то потоки нечистот.
Музыка низких и высоких частот.
Музыка высоких и низких.
Музыка грязных и чистых.
Я сегодня смотрел на лицо, затылок, кожу, волосы, скулы, родинки, человека, и думал, что он стареет. Музыка, которую я слушаю, тоже стареет. Старость это отсутствие надежды на мир, режим сбережения отсуствующего.
Музыка это узор на теле судьбы. Но если так, то за судьбой есть мир.

Небольшое интервью группы Balkanimans band с баскетбольного матча, в котором они рассказывают о том, что главное в балканской музыке. Ну и, кстати, им нравится крафтверк.

Политический Гайдн, стекла, пьяницы и бомжи.

На концерте, авторов и места проведения которого нельзя называть, экран и "Прощальная" симфония Гайдна. На экране возникают антивоенные и культурологические цитаты.

"Трагический герой обретает характер, воспринимает как судьбу то, что не пережил и что пережить не может."

"Мы все группки, и не может быть представительства, лишь действие."

"[всё неоднозначно]" (наиболее радикальное авторское высказывание перформанса)

И после этого симфония продолжается. Она очень плавная. В ней смешивается разнородное. Радость и тоска; также личное, чувственное переживание и отрешенное, коллективное символическое, эпическое.

Дважды на экране надпись, что традиционные ценности и подходы не адекватны текущим реалиям.

"Самая бесполезная часть креативного класса."

Вокруг меня люди тонкой душевной организации. Иногда при взгляде на них мне становится приятно от впечатления, что они индивидуальны и не только не чураются сложности и нюансированности, но ищут её, требуют её, нуждаются в ней. Им не нужно доказывать существенность неочевидного.

"Мир был создан для нежности, надежды, солидарности, страсти, любви."

"ваш голос никто не услышит"

"Я поднимаю флаг Гайдна, что означает: мы не здаемся, но хотим мира."

Мне иногда хорошо среди пьяниц и бомжей. Среди признанно убогих и бесталанных. Они часто не имеют ложных представлений о своей значимости и привычки интеллектуального страдания под её тяжестью. Поэтому в их обществе сам становишься проще и яснее.

Я вспоминаю про пьяниц и бомжей на концертах академической музыки и арт-перформансах, ощущая некоторое одиночество.

"Музыка это стеклянный дом на склоне, где камни летят, катятся насквозь, но оконные стекла целы." (Обалденно, правда?)

Следующая часть симфонии особенно хороша, поскольку указанное ранее разделение снимается, личное и эпичное смешивается в один поток, где они становятся неразличимы.

Когда соцсеть спрашивает, знакомы ли вы с Надеждой, думаешь про надежду. Личное внутри рока проявляет свои черты нездешнести, неотмирности. В перемалывании судеб знакомство с надеждой на то, что важное - за пределами переживаний, важнее.

"Полтора дня понадобилось, чтобы принять решение купить билеты"

"Было тёмное, неуютно утро."

Я помню, мой друг написал "в аду наступило утро". Это было очень яркое ощущение, я его сразу уловил, как только он сформулировал. Во-первых, твои страдания не помеха наступлению дня и ночи. Во-вторых, они вполне поддаются естественной ритмизации.

"Я очнулся от смерти прощания"

Смерть прощания это когда ты забываешь, с кем прощаешься, и почему для тебя это трагично. Прощальная симфония Гайдна прощается со мной с момента своего начала. Т.е. постоянно забывает, постоянно испытывает ускользание важного.

Когда с тобой прощаются, то в худшем случае думают о ваших отношениях с ненавистью и обидой, а в лучшем представляют прошедшее совместное в ракурсе вашей обоюдной смертности. На фоне смерти твоя улыбка становится символом вечности.

Аплодировали стоя, кричали браво долгое время.

Разговоры в кулуарах:
...излишняя работа с красотой, излишняя мелодичность...
...все что касается темпоральной и...
...терьям терьярим тертирьям.

Бомжи. Пьяницы и бомжи. Пьяницы и бомжи. Убогие и бесталанные жители наших душевных чуланов, в которых мы по счастью иногда узнаем себя, смотрят на нас смеющимися глазами, и надежды и смрад смешивая и терзаясь, потребляют забытие без края, пока не умрут зазря.

Арт-перформанс - быть чуточку тише, чтобы расслышать музыку неразбивающихся окон, увидеть летящие сквозь них камни, благоговеть и безмолствовать.

Сегодня видел сон, в котором пытался взять интервью у Филиппа Бедросовича Киркорова о его отношении к военным действиям, можно ли было их избежать, и о чем-то втором, творческом и душевном. Дело происходило в каком-то выставочном пространстве в Латвии, где выставлялся большой крест, похожий на крест с памятника Владимиру напротив Кремля.

Филипп Бедросович начал обороняться от меня с помощью охранника выставки, скрываясь за его спиной и выпучивая глаза. Я проснулся.

До этого во сне моего персонажа убили и я переместился в некоторое наблюдение за последующим уже от третьего лица. Получается, встреча с Филиппом Бедросовичем была уже в некотором чистилище.