Дмитрий Лапшин играет на басу в Граунд Солянке.
Концерт, от которого легче и яснее жить.
Узкая улица в центре Москвы забита кутящими, барами, гастарбайтерами и такси. Заходим с детьми на второй этаж через коридоры, там человек 20 людей и один на сцене с гитарой, немного покачивается, люди слушают молча и сидя. Я ожидал больше, но импро-тусовка в Москве сильно подобнулилась. Одни уехали. Другие отчаливают. Третий присылает видео новой песни после нарочитого пошлого глотка уныния и пива на фоне заставленного бутылками стола. Четвертая меняет имя на Йасна и говорит как решила завязать с музыкой, под утро на фестивале познав ее. Видео с фестиваля показывает ужасающее буйство бессмысленного бурелома услаждающих звуков, ряженных в знаки свободы и просветления. И прочая, и прочая.
В зале сидят на первом ряду музыканты и бывшие жены, во втором ряду вдумчивые слушатели, потом случайные меланхоличные девы, на галерке фотографы и семейная массовка. В основном все скрючены. Между всеми по метру-полтора. Как фигуры на доске в миттельшпиле.
Примерно так выглядит, судя по моему опыту, близкий к идеальному сетап концерта. Сразу почувствовал, что я в правильном месте. Полуоставленная, полунеприкаянная атмосфера необходимости в музыке.
Нужно сказать, что эта необходимость не столь очевидна широкой общественности ни на первый взгляд, ни на второй. Не столь очевидно, зачем вообще играть на гитаре так, будто это вантуз, отбойный молоток или бензопила в струнах тихой надежды или глухого отчаяния. Звуки эти с непривычки не услаждают слух и не радуют. Как я говорю дочери на ухо, он делает столь громко, чтобы показать, что в музыке содержится что-то еще, что не может быть перемолото как утренний кофе.
После концерта он стеснителен, нерешителен и даже робок, не смотря на овации. Думаю, именно поэтому он так хорошо сыграл, потому что он был не владельцем музыки, которую исполнял, но нуждающимся в ней. “У меня тоже в голове наступает ясность на пару часов после игры,” — говорит Лапшин после концерта.
Когда я услышал впервые его соло на басе, я подумал, что это то, чего так не хватало в Москве. Сейчас, на первом его сольном концерте в таком амплуа я вижу, что надежды оправдались. Не сползающий в экзальтацию, серьёзный и по-хорошему бескомпромиссный поиск живого, невыспренного, дрожащего. Отсутствие страха кому-то не понравиться. Отсутствие страха использовать то, что работает.
Чувство меры и вкуса.
Прямой разговор о раздрае в головах и дырах в алиби.
Лёгкие переходы от контрастов к плавучести, от падений к мелодичности. Каждая композиция это новый туннель выработки жилы в камне непробиваемой банальности зла, но руда остаётся той же, тем же остается способ её добычи.
Вгрызание в найденные рифы и словосочетания, попытка вытащить из них голема, увидеть лицо врага, поговорить с ним.
При этом музыка не становится ни чересчур мрачной, ни залихватской, ни мелодраматично-героической. Она похожа на стружку металла, в которой отражается свет молний и ночных светлячков. Иногда это просто капли дождя, разбивающиеся о твою лысину.
Он создаёт внушительные драматургию и объем очень простыми средствами. В начале несколько нот, уклоняющихся от свинга и рокенролла, от прямолинейного примитивизма, от экспуатационной музыки, от виньеток, но при этом цепляющие небольшой неоднородностью.
После начинается движение в форватере пойманной на луп фигуры, и это движение тоже имеет очень простую структуру — усложнение, интенсификация, спад, возврат к началу. Эта простота — именно та свежесть, которой не хватало. Не выпендривайся, люби музыку, попробуй заняться смыслом, а не формой.
И вот здесь, когда легко банализироваться, он удивляет. Простота структуры отходит на второй план, повторения на лупере начинают особым образом настраивать внимание человека на непосредственную импровизацию, в которой стирается граница между звуком и внутренним переживанием.
Концерт, от которого легче и яснее жить.
Узкая улица в центре Москвы забита кутящими, барами, гастарбайтерами и такси. Заходим с детьми на второй этаж через коридоры, там человек 20 людей и один на сцене с гитарой, немного покачивается, люди слушают молча и сидя. Я ожидал больше, но импро-тусовка в Москве сильно подобнулилась. Одни уехали. Другие отчаливают. Третий присылает видео новой песни после нарочитого пошлого глотка уныния и пива на фоне заставленного бутылками стола. Четвертая меняет имя на Йасна и говорит как решила завязать с музыкой, под утро на фестивале познав ее. Видео с фестиваля показывает ужасающее буйство бессмысленного бурелома услаждающих звуков, ряженных в знаки свободы и просветления. И прочая, и прочая.
В зале сидят на первом ряду музыканты и бывшие жены, во втором ряду вдумчивые слушатели, потом случайные меланхоличные девы, на галерке фотографы и семейная массовка. В основном все скрючены. Между всеми по метру-полтора. Как фигуры на доске в миттельшпиле.
Примерно так выглядит, судя по моему опыту, близкий к идеальному сетап концерта. Сразу почувствовал, что я в правильном месте. Полуоставленная, полунеприкаянная атмосфера необходимости в музыке.
Нужно сказать, что эта необходимость не столь очевидна широкой общественности ни на первый взгляд, ни на второй. Не столь очевидно, зачем вообще играть на гитаре так, будто это вантуз, отбойный молоток или бензопила в струнах тихой надежды или глухого отчаяния. Звуки эти с непривычки не услаждают слух и не радуют. Как я говорю дочери на ухо, он делает столь громко, чтобы показать, что в музыке содержится что-то еще, что не может быть перемолото как утренний кофе.
После концерта он стеснителен, нерешителен и даже робок, не смотря на овации. Думаю, именно поэтому он так хорошо сыграл, потому что он был не владельцем музыки, которую исполнял, но нуждающимся в ней. “У меня тоже в голове наступает ясность на пару часов после игры,” — говорит Лапшин после концерта.
Когда я услышал впервые его соло на басе, я подумал, что это то, чего так не хватало в Москве. Сейчас, на первом его сольном концерте в таком амплуа я вижу, что надежды оправдались. Не сползающий в экзальтацию, серьёзный и по-хорошему бескомпромиссный поиск живого, невыспренного, дрожащего. Отсутствие страха кому-то не понравиться. Отсутствие страха использовать то, что работает.
Чувство меры и вкуса.
Прямой разговор о раздрае в головах и дырах в алиби.
Лёгкие переходы от контрастов к плавучести, от падений к мелодичности. Каждая композиция это новый туннель выработки жилы в камне непробиваемой банальности зла, но руда остаётся той же, тем же остается способ её добычи.
Вгрызание в найденные рифы и словосочетания, попытка вытащить из них голема, увидеть лицо врага, поговорить с ним.
При этом музыка не становится ни чересчур мрачной, ни залихватской, ни мелодраматично-героической. Она похожа на стружку металла, в которой отражается свет молний и ночных светлячков. Иногда это просто капли дождя, разбивающиеся о твою лысину.
Он создаёт внушительные драматургию и объем очень простыми средствами. В начале несколько нот, уклоняющихся от свинга и рокенролла, от прямолинейного примитивизма, от экспуатационной музыки, от виньеток, но при этом цепляющие небольшой неоднородностью.
После начинается движение в форватере пойманной на луп фигуры, и это движение тоже имеет очень простую структуру — усложнение, интенсификация, спад, возврат к началу. Эта простота — именно та свежесть, которой не хватало. Не выпендривайся, люби музыку, попробуй заняться смыслом, а не формой.
И вот здесь, когда легко банализироваться, он удивляет. Простота структуры отходит на второй план, повторения на лупере начинают особым образом настраивать внимание человека на непосредственную импровизацию, в которой стирается граница между звуком и внутренним переживанием.