Алфедов сжимает в руке укулеле, Нео — на груди затертое пальто, на месте где был оторван карман. Улыбается с каким-то подобием на жалость, но крыльев к нему не тянет — и хорошо, Алфедов бы их оторвал.
—Мне жаль, Алф.
«Нет, тебе не жаль, тебе, блять не жаль и никогда не было, ведь иначе бы мы не стояли буквально посреди кратора» — льющееся из горла и почти на язык, но Алфедов это глотает, как и слёзы, тянущиеся под небо. Он в президентском костюме с его, Нео, плеча, и стоит он на их некогда земле. Ныне — ничьей земле.
Алфедов тащит за собой свои и чужие ошибки. Нео тащит за собой только спаленные крылья.
—Я мог спасти тебя!
Конечно, мог.
Ещё он мог бы не сходить с ума, когда все в нем так нуждались, и не обвинять Алфедова предателем, когда он в него искренне верил, и не игнорировать тот фак, что Модди направил ракетницу в грудь привязанному на стуле ребёнку.
Он мог бы спасти, но сейчас у Алфедова лицо жжёт словно кислотой, и в пробитой насквозь груди собирается крик и вой, которые он давит в себе глубже и глубже, которые не нужны сейчас, которые никогда не нужны, потому что Нео слёзы пьет, а крики не слышит.
Алфедов сжимает кулаки, смотрит ему в глаза — стеклянные. Помнишь, мол, братьями были, и ты меня в коробке качал, а я хотел тебе пальцы поотрывать? Лучше бы прямо там и оторвал, чтоб не жал ни на какие кнопки.
Пошёл, блять, нахуй, Нео.
И Майншилд вместе с ним. Предатели, шпионы, злодеи, герои, все, все просто пошли в этот ебучий кратер, заройтесь в братской могиле, остановите этот бесконечный порочный круг.
—Да?
Алфедов взгляда не отводит от голубых глаз и улыбается — расколото, горько, на грани нервного срыва.
Цедит сквозь зубы зашитое «пошёл ты нахуй»: — Но ты не спас.
