моро водит хороводы

Ничего сильно не торкает в последнее время, так что развлекаю себя развитием ориджинала

Третий том корон весьма плохо прописан but I’m getting there

[ павшие короны ]

У Командора Марша — длинные ресницы и тяжелый язык, а у Курта — наперстки во внутреннем кармане и оксюморон в голове: нежелаемое желание. Командор Марш жалуется то на снег, то на шум, то усталость, а Курт глотает язвительное «ебало прикрой» — потому что неуважительно. К самому себе.

Между ними два года разницы и пропасть в десять лет молчания, и даже посмеяться друг над другом и положением не получается, потому что положение не смешное, а они — уже давно не дети. «И слава Ликам, слава Королевам», хочется сказать, ан нет; Курт стряхивает с пальто снежинки и игнорирует фырканье Марша. Чья это вина, кто это сейчас подмывает за собой следы?
А ведь он как был заносчивым ублюдком, так и остался, только научил рожи каменные корчить и приобрел взгляд страшнее самого себя. Словно видел что-то больше всей империи разом.

Когда-то Командор Марш был ребенком: он стоял в проеме маленького сарая, по щиколотку в лавандовом ихоре и по гланды в животном страхе, и не мог вымолвить ни слова. Курт тоже был ребенком. Он тогда не сразу понял, что за спиной товарища — труп в петле. Труп парня, которого они должны были забрать.
Курт его не разглядел. Зато навеки запомнил глаза товарища, его тихое гудение истерики по дороге обратно.

Интересно, что такого рассказал ему Фило? Какое предсказание поведал смертному умирающий ребенок Бога?
С тех пор Марш и Курт не виделись. Потому что Курт из спец псов Королевы перевелся на гражданку.

В тишине постоялого двора Курт лелеет звуки трещащих углей. Зашивает дыру в штанине, пытается отдохнуть хотя бы раз в месяц.
«Это ты всё ещё пытаешься дыру в груди зашить?» — с соседней кровати с грацией молотка.
«Там зашивать нечего, Командор.»
Приятно знать, что Марша от звания воротит также, как Курта.
Шить перехотелось. Что-то никогда не меняется.

Он будит его ни свет ни заря — лишь бы дальше, лишь бы быстрее перейти эту чертову зону границы. На горизонте только-только появляется красный; ужасно холодно даже для блядской осени Альтесланда.
Из-за спины с несвойственной открытостью: «Я иду искать Ореола.»
Курт даже не переспрашивает, кто это. Думает: блять, может тебя просто так тебя тут оставить?
Молчит. Потому что должен молчать.
Курт забыл, что десять лет — это для них не лекарство.
Марш — все также заносчивый ублюдок. И служит он всё ещё там же.
«Как думаешь, я его найду?»

Посреди черно-белой дороги Марш со своими волосами не похож на факел — на пятно засохшей давненько крови. Не «убью», хотя Ореола точно хотят убить — Марш не справится. В перый раз ведь не справился.

У Командора Марша — длинные ресницы чтобы прикрывать свой ужас и тяжелый язык чтобы петь нараспев секрет Фило, а у Курта — желание жить и другим не мешать пуще прежнего, а ещё оксюморон в голове: хочу вернуться и не хочу возвращаться.

«Вы для этого созданы, Командор.»

Курт часто молчит, но он никогда в своей жизни не лгал.

Он пытался написать текст по Паеру год чтобы в итоге отъехать крышкой из-за сравнения его приколов с приколами Крипы в нц

[ nix crypta | #scamrise ]

Паер может начать сначала.

Конечно, технически, это не «сначала» — он знает, что значит строить на руинах и без руин вообще, и сейчас это не совсем так. Он-то знает получше некоторых. Просто когда из двойки в единицу съезжаешь — хочешь-не хочешь, а дизмораль поймает.

Но всё ничего. Скатертью, блять, дорога.

Паер может найти новых союзников. Может запускать систему по утрам сам, может привыкнуть к режущей глаз неправильности. Он делал все это и до этого, просто что-то сейчас не так. Слишком много усилий и рвения, слишком много — чего? Злобы, наверное. Но это его слабым не делает. Хандра его в ад не спустит. Не когда он практически в раю живет.

Крипа становится невольной жертвой его религиозных монологов — тех, что он поначалу с усмешкой втирал Основателю, прекрасно понимая, что он шутки не выкупит (а сейчас чето и ему самому не смешно). Крипа не жалуется — больно вежливый, до скрипа зубов. Паеру даже жалко. Немного. Попытки затащить Ампера на проповедь кончились безоговорочным «я занят» — что было совсем не про дела. И пусть. Может, будет здоровее.

Паер разберется с этим позже.

Дни идут своим чередом. Генератор, строительство, раскопки, генератор — Паер позволяет себе потеряться в этом и бесконечных часах гринда снаряжения — больше чем нужно. Он слышит порох в воздухе. Он знает, что понадобится. Петля оборачивается вокруг, и он позволяет ей тащить себя вперед; тише едешь — дальше будешь. Хотя терпением он уж точно не славится.

У Крипы и его дружка, что ныкается по углам, собирает металлолом и долбит морзянку (имя бы его спросить) больно складный ум выходит, и Паер почти не верит — после такого времени в окружении балбесов. Ого, оказывается работа идет нормально если люди к ней относятся ответственно! Удивительные открытия. Он платит малым — перманентным сравнением за сетчаткой.

(Ты пытался его вразумить. Ты пытался, как мог.

Это не твоя вина.)

В городе душно и жарко. Крипа чинит ему перерезанные еще пару месяцев назад провода и настраивает радио-связь, Ампер ворочает зачары на снаряжении и говорит: «Херня это все». Паер не спорит. Только спрашивает с ядовитой улыбкой, хочет ли он этим заняться сам. Ампер отказывается, но все равно таращится на чары — в них он имеет какой-то толк.
(За Судьбой идет? Да нет, не особо похоже. Удача? Был бы как Алион.
Остается всего три варианта.)

Саднят раны от взрыва суда, мечется из угла в угол задетая гордость и память — Паер свистит флягой, причем весьма задорно, и он знает об этом. Долбится об перегородку в черепе: эй, уебок плешивый, не хочешь ничего объяснить?

Не хочет.
Паер напивается в хлам и всё равно находит себя слишком трезвым.

Медь плавится под его руками, и жарко, и душно до безумия — он давится собственным смехом. Из проигрывателя — “California dreamin’”, и кажется, что она играет уже четвертый раз из блядской бесконечности.
Крипа спрашивает: «Слышишь, шестеренки стучат? Вразнобой.»
Он смеётся: «Так бьется наше сердце.»

Ужас на чужом лице — лучше самой праведной молитвы.

Дэмн никто мне не сказал что ссылка сломалась

Всё починил

Давно не было публикаций на ффк, я знаю да

Котлетовы ориджин for me

[ nix crypta | #Scamrise ]

Они нашли его на кладбище.

Она — в черном плаще из кожи, ещё не в костюме, но уже в маске с чарами аромата апельсинов и шляпе выжигательно-зеленого цвета. Он — такой же маленький, как он сам, но осознающий свое тело намного лучше, с сияющими глазами кошки и привитым матерью запахом сигарет.

Были ли это подтянутые ниточки, или его покровителям было глубоко плевать? — он не узнает ответа, но возможно, это и неважно. Ребенок тянет ему руку, улыбается ассиметрично, хотя видно, что на деле боится. Он поднял свою в ответ, и хоть пальцы его и не слушались, он смог совершить рукопожатие — смех булькает внутри глотки, но слова по-человечески ещё не давятся. Он всматривается в недры нулей-единиц, между аккуратных швов покрова, и четкое “Ksandr32” заполняет его голову, как и в целом образ незнакомца, осмелевшего для контакта.

Она подняла его на ноги. Её защитные чары разного толка вблизи смешивались, заставляя нос чесаться, но в остальном она была приветлива, даже если улыбки не видно за маской. Он читает: “kotletagang” — скалится, так и не вспомнив, как надо улыбаться.

(Смерть уже ее забрала — он видит, как затянута его петля вокруг её шеи. Она неизлечимо больна. Всегда была больна.

Спустя годы, он так и не смог смириться с этим фактом.)

Шагая с ними в ногу, он вспоминал, как нормально идти. Говоря с ними в унисон, он вспоминал, как говорить. Откидывал привычки духовной формы, возвращался к позабытым двуногим корням — хвост за спиной бьется об пол, себя дублируя, и он пугается, как быстро идет новый круг. Но это первый и единственный такой раз.

Они увели его с кладбища. У Вики — фантазии о лучшей жизни для хоть кого-то, о спасении других, у Ксандра — мечты о становлении «прям как мама».
А у Зины?
А у Зины ещё даже имени нет. Потому что Судьба так сказала.