фукумори | #storm_advent
ключ: волшебство (да, хогвартс аушка)
1/2

…Парадные дубовые двери захлопываются — протяжный скрип, глухой грохот, — и Фукудзава останавливается в попытках отдышаться: одной рукой держит палочку, поддерживающую пушистую ель на весу с помощью заклинания, второй — отряхает мокрый снег со слипшихся между собой прядей, затем с мехового воротника и плеч. Он тяжело дышит от усталости — на улице страшная метель, от которой щеки, кажется, успели покрыться тонкой корочкой льда, а теперь их покалывает словно бы тонкими острыми иголками от внезапного тепла. Это не так страшно — можно отогреться у каминов в Большом зале или навестить эльфов на кухне: они помнят Фукудзаву еще со временем его студенчества в Хогвартсе и уж точно не забыли его ночных вылазок на кухню за горячим чаем и бисквитом — ох, учеба на Хаффлпаффе была и правда славной; страшно то, что метель заметет следы и в такую темноту придется добираться до хижины, опираясь на свои ощущения.

Фукудзава топает пару раз, чтобы точно сбить оставшийся на сапогах снег, и сворачивает в сторону Большого зала: с каждым шагом становится теплее, а въевшийся запах морозной свежести сменяется чем-то сладковатым — так пахнут лесные ягоды, перетертые с сахаром. И правда: профессор Мори украшает зал ягодными веточками — последние штрихи перед завтрашним Святочным балом; они плавно скользят по залу и поочередно находят себе место то на пушистых венках, то на круглых столах, с помощью магии покрытых сияющим инеем.

Фукудзава останавливается на короткое мгновение — не был готов к их встрече, возможно, и никогда не будет готов в полной мере, — но все же проходит чуть вглубь, в надежде, что увлеченный профессор Мори и вовсе не заметит его. Он опускает ель и…

— Фукудзава-доно, как вам? — …Фукудзава замирает — теряется, не понимая, что ответить, потому что любая встреча с Мори, любой разговор с ним, пусть даже короткий, выбивает почву из-под ног; Мори оглядывается на него через плечо, не отвлекаясь от украшений — поправляет чуть съехавший вбок венок, украшенный шишками и снегом.

— Красиво. — Фукудзава замолкает, но, откашлявшись, добавляет, — в вашем стиле.

Слышит, как Мори легко усмехается — наверное, если бы им все еще было по восемнадцать, если бы они все также проводили вместе все дни напролет, все также ждали Рождества, чтобы побыть друг у друга… если бы все еще существовали те они — ныне призраки оборвавшихся воспоминаний, — то Фукудзава подумал, что на щеках Мори должно быть появился легкий румянец.

— Вы придете на бал? — Мори неожиданно спрашивает, стоит только Фукудзаве сделать несколько шагов в сторону выхода: тот снова поглядывает на него из-за плеча не то с волнением, не то с какой-то едва заметной нервозностью — словно бы за одним простым вопросом прячется большой шаг навстречу. — …или останетесь в своем привычном уединении, в компании книззлов?

— Так ли это важно?

— Важно. Хотелось бы вместо ваших книззлов видеть вас самих. — Мори нервно откашливается, но отчего-то смеется — Фукудзава, стоящий все это время к нему спиной, оглядывается на него, чтобы увидеть его широкую — наверное, впервые за долгое время, насколько искреннюю рядом с Фукудзавой, — улыбку. — Вы, кстати, чем-то похожи с этими существами.

Фукудзава едва улыбается в ответ:

— Раз это так важно для вас… — для нас. Волнительно, что Мори хочет видеть его — особенно на Рождество. Волнительно и от того, что и правда — где-то глубоко в душе, — хотелось бы снова провести время там, где на каждом углу висит омела и напоминает об их молодом романе.