Несмотря на то, что государство постоянно утверждало, что дает особые привилегии детям и защищает детство, на самом деле государство мало что делало, чтобы смягчить реальность войны или уберечь невинные души советских детей. Не было предпринято никаких усилий, чтобы оградить детей от ужасов войны; наоборот, жестокость войны постоянно подчеркивалась как причина, по которой дети должны думать и действовать определенным, предписанным образом.
Акцент на боевой готовности и воинственности не мог не возыметь последствий. Для советских детей наследие милитаризации захватило и послевоенный период, несмотря на риторику мира во всем мире. Можно задуматься о воздействии этих действий и точек зрения: как они повлияли на советских детей? как они повлияли на воспоминания и размышления этих детей о государстве? как они повлияли на отношение этого поколения к будущим войнам?
Ставя вопрос шире, можно задуматься о том, как предъявляемые к детям требования вести себя как взрослые повлияли на их жизнь после войны. Военные фильмы эпохи хрущевской оттепели рисуют детей, которые мудро заботятся о неразумных взрослых. Но все же акцент на широком спектре развлечений для детей (собирании марок, игре в шахматы, танцах, народных ремеслах, фотографии, изучении природы), предоставляемых пионерской организацией в послесталинскую эпоху, говорит о том, что снова было начато внедрение в большей степени традиционного определения детства.
Новые жанры детской литературы послевоенного периода, которые Евгений Добренко называет «открыто консервативными», одновременно мифологизировали войну (и участвовавших в ней детей-героев) и идеализировали упорядоченную, но все же «теплую» социализацию ребенка в «сознательно дисциплинированном» советском обществе.
Вопросы памяти и детской идентичности в значительной мере определяют общее осмысление пережитого в военные годы в бывшем Советском Союзе. Есть по крайней мере предварительные данные, указывающие на то, что государственные идеалы были восприняты и впитаны советскими детьми. Как объясняли некоторые бывшие ученики московской школы № 25 историку Ларри Холмсу, пропаганда придавала смысл их жизни, они жили в культе исключительного. А потому дети, которые писали в пионерские газеты, журналы и организации во время войны, регулярно использовали государственную риторику. Десятки тысяч детей действительно переживали приключения, про которые из номера в номер писали детские журналы, добровольцами уходя к партизанам или в Красную Армию.
Уже выдвигалось предположение о том, что послевоенная молодежная оппозиция, критически настроенная по отношению к карьеризму и безразличию комсомола, говорила на языке идеалов партии — модели героизма и самопожертвования, которую впервые распространяли среди этой молодежи во времена ее военного детства.
И когда взрослые люди включали истории советской войны в историю собственного детства, даже на детские воспоминания о войне повлияли идеи партии о правильном героизме и самопожертвовании.
Советское государство не полностью отказалось от образа ребенка-жертвы. Как утверждали комсомольские лидеры, опыт показал, что детей, как и взрослых, могли воодушевлять образы или истории о детях-жертвах. Комсомол отверг образ жертвы как единственный образ ребенка военных лет, как единственное определение хрупкого, бессильного советского детства. Хотя парадигма ребенка-жертвы была полезна для эмоционального воздействия и мотивации взрослых, она была слишком пассивной, чтобы использовать ее среди детей для достижения целей государства. Государству надо было воспитывать деятелей, а не объекты деятельности. Таким образом, визуальные образы, распространявшиеся среди советских детей, внушали им именно эту идею.
Д. деГраффенрид
Рисуем детство в Великую отечественную войну:
оформление обложки и детские журналы, 1941—1945
Акцент на боевой готовности и воинственности не мог не возыметь последствий. Для советских детей наследие милитаризации захватило и послевоенный период, несмотря на риторику мира во всем мире. Можно задуматься о воздействии этих действий и точек зрения: как они повлияли на советских детей? как они повлияли на воспоминания и размышления этих детей о государстве? как они повлияли на отношение этого поколения к будущим войнам?
Ставя вопрос шире, можно задуматься о том, как предъявляемые к детям требования вести себя как взрослые повлияли на их жизнь после войны. Военные фильмы эпохи хрущевской оттепели рисуют детей, которые мудро заботятся о неразумных взрослых. Но все же акцент на широком спектре развлечений для детей (собирании марок, игре в шахматы, танцах, народных ремеслах, фотографии, изучении природы), предоставляемых пионерской организацией в послесталинскую эпоху, говорит о том, что снова было начато внедрение в большей степени традиционного определения детства.
Новые жанры детской литературы послевоенного периода, которые Евгений Добренко называет «открыто консервативными», одновременно мифологизировали войну (и участвовавших в ней детей-героев) и идеализировали упорядоченную, но все же «теплую» социализацию ребенка в «сознательно дисциплинированном» советском обществе.
Вопросы памяти и детской идентичности в значительной мере определяют общее осмысление пережитого в военные годы в бывшем Советском Союзе. Есть по крайней мере предварительные данные, указывающие на то, что государственные идеалы были восприняты и впитаны советскими детьми. Как объясняли некоторые бывшие ученики московской школы № 25 историку Ларри Холмсу, пропаганда придавала смысл их жизни, они жили в культе исключительного. А потому дети, которые писали в пионерские газеты, журналы и организации во время войны, регулярно использовали государственную риторику. Десятки тысяч детей действительно переживали приключения, про которые из номера в номер писали детские журналы, добровольцами уходя к партизанам или в Красную Армию.
Уже выдвигалось предположение о том, что послевоенная молодежная оппозиция, критически настроенная по отношению к карьеризму и безразличию комсомола, говорила на языке идеалов партии — модели героизма и самопожертвования, которую впервые распространяли среди этой молодежи во времена ее военного детства.
И когда взрослые люди включали истории советской войны в историю собственного детства, даже на детские воспоминания о войне повлияли идеи партии о правильном героизме и самопожертвовании.
Советское государство не полностью отказалось от образа ребенка-жертвы. Как утверждали комсомольские лидеры, опыт показал, что детей, как и взрослых, могли воодушевлять образы или истории о детях-жертвах. Комсомол отверг образ жертвы как единственный образ ребенка военных лет, как единственное определение хрупкого, бессильного советского детства. Хотя парадигма ребенка-жертвы была полезна для эмоционального воздействия и мотивации взрослых, она была слишком пассивной, чтобы использовать ее среди детей для достижения целей государства. Государству надо было воспитывать деятелей, а не объекты деятельности. Таким образом, визуальные образы, распространявшиеся среди советских детей, внушали им именно эту идею.
Д. деГраффенрид
Рисуем детство в Великую отечественную войну:
оформление обложки и детские журналы, 1941—1945