городи, лишь бы подумать о чем-то простом. Еще вчера я раскачивалась на этом же самом стуле у столешницы из холодной стали, смотрела в окно, как ветер качает голые ветви деревьев и мне казалось, самая большая моя проблема – отсутствие привычного внимания мужа. Нежности, близости.
Вчера у меня была семья, пусть и странная, похожая на зоопарк с необычными животными, но моя, а теперь нет больше Елены (не могу поверить, невероятно), но я ведь потеряла ее гораздо раньше. Почему мне не приходила в голову простая вещь – ведь я могу не ждать годами, а сделать первый шаг сама. Позвать сестру на чай в старинной кофейне, где продают шоколад только ручной работы, а за окнами в деревянных ставнях, развивается флаг герцогства. Или вместе поехать в оперу. Прогуляться вдвоем по парку у школы, как в детстве. Чего я ждала? Почему оказалась такой гордой? Почему Джулия не указала мне на эту неприметную дверь с надписью “выход”? Папа, как же так? Ведь Елена и твоя дочь тоже, что же ты не подсказал мне, что делать?
Голова раскалывается.
Что еще разрушает моя гордость?
Грусть размером с наш дом, с целый Люксембург лежит на моих плечах. Она давит на меня, как тяжелое пальто, которое намокло от ливня. Хочется лечь и лежать пока не отпустит, может быть, год, может быть, два. Никогда не выходить из дома, не рисковать сделать еще больнее себе, другим. Я приношу только несчастья, не умею помочь даже себе.
Странно, у меня мало воспоминаний о Елене, я плохо помню детство. Перед глазами только ее взрослое лицо с огромными глазами, волосы с проседью, поджатые губы и едва слышное презрительное “здравствуй”. Вот эту отстраненность, заносчивость я, увы, помню хорошо. Что я тебе сделала, Еленхин? Ты уже не скажешь. Может быть, ответишь во сне? Я о многом хочу спросить тебя. С папой ли ты уже? Он встретил тебя там? Или дверь открыл будда, в которого ты так истово верила в последние годы? Тебе было очень больно? Соври, если можешь, что ты ничего не почувствовала и умерла сразу. Мне так жаль, что ты не успела стать мамой. Я не узнаю теперь какой бы ты стала матерью. Главное – другой, чем Элеонор.
Часы на башне бьют половину третьего. Поднимают ворон, те каркают, делают круг и снова садятся на голые ветви. Хочу тепла и зелени. Не хочу цветы. Ох, совсем не хочу покупать тебе, Еленхин, цветы по такому случаю.
Альма пишет, а перед глазами воспоминание, которое она долго пыталась выкинуть из головы. Почти сразу после свадьбы Елены она случайно встретила сестру в роскошном отеле на окраине Герцогства среди виноградников дороги вин. Альма приехала туда неохотно, по заданию гильдии виноделов дать распоряжения, что именно следует отснять для нового сайта. Конечно, погреба и тяжелые пурпурные гроздья, туманы на рассвете. Она продрогла и устала, зашла в лобби отеля согреться чаем. Провалилась в гостеприимное кресло у камина и увидела Елену, довольную, с небрежно заколотыми волосами. Сестра спускалась по лестнице с этажа где номера – просторные сьюты, с широкими кроватями и балдахинами из тяжелых светлых тканей, где гостей встречает шампанское и фрукты, из окон видишь туманы над горами и виноградники до пределов долины. Альма знала эти номера только по рекламной съемке. Следом за сестрой, застегивая на ходу пиджак, улыбаясь, поспевал ее профессор. Довольный, порозовевший.
Альма невольно вскрикнула и поднялась им навстречу.
– Кто ты такая, чтобы меня судить? – Прошипела Елена, когда поняла, что уйти незамеченными не удастся.
Альма просто смотрела и старалась глубоко дышать.
– Ты надела свитер наизнанку. – Медленно сказала она и вышла из отеля не заплатив за чай.
Гнала автомобиль по петляющей дороге, а потом резко остановилась, включила хор из “Реквиема” Моцарта во всю мощь и прокричала горам по слогам имя сестры. Злилась ужасно. Несколько ночей ворочалась, долго не могла уснуть. Но почему?
Об этой встрече Альма не пишет даже для самой себя. Потому что время прошло, а она так и не поняла как выразить словами все, что почувствовала. Это не имела никакого отношения к осуждению. Просто боль. Давно, когда они вдвоем с Брюно путешествовали по Германии, остановились переночев
Вчера у меня была семья, пусть и странная, похожая на зоопарк с необычными животными, но моя, а теперь нет больше Елены (не могу поверить, невероятно), но я ведь потеряла ее гораздо раньше. Почему мне не приходила в голову простая вещь – ведь я могу не ждать годами, а сделать первый шаг сама. Позвать сестру на чай в старинной кофейне, где продают шоколад только ручной работы, а за окнами в деревянных ставнях, развивается флаг герцогства. Или вместе поехать в оперу. Прогуляться вдвоем по парку у школы, как в детстве. Чего я ждала? Почему оказалась такой гордой? Почему Джулия не указала мне на эту неприметную дверь с надписью “выход”? Папа, как же так? Ведь Елена и твоя дочь тоже, что же ты не подсказал мне, что делать?
Голова раскалывается.
Что еще разрушает моя гордость?
Грусть размером с наш дом, с целый Люксембург лежит на моих плечах. Она давит на меня, как тяжелое пальто, которое намокло от ливня. Хочется лечь и лежать пока не отпустит, может быть, год, может быть, два. Никогда не выходить из дома, не рисковать сделать еще больнее себе, другим. Я приношу только несчастья, не умею помочь даже себе.
Странно, у меня мало воспоминаний о Елене, я плохо помню детство. Перед глазами только ее взрослое лицо с огромными глазами, волосы с проседью, поджатые губы и едва слышное презрительное “здравствуй”. Вот эту отстраненность, заносчивость я, увы, помню хорошо. Что я тебе сделала, Еленхин? Ты уже не скажешь. Может быть, ответишь во сне? Я о многом хочу спросить тебя. С папой ли ты уже? Он встретил тебя там? Или дверь открыл будда, в которого ты так истово верила в последние годы? Тебе было очень больно? Соври, если можешь, что ты ничего не почувствовала и умерла сразу. Мне так жаль, что ты не успела стать мамой. Я не узнаю теперь какой бы ты стала матерью. Главное – другой, чем Элеонор.
Часы на башне бьют половину третьего. Поднимают ворон, те каркают, делают круг и снова садятся на голые ветви. Хочу тепла и зелени. Не хочу цветы. Ох, совсем не хочу покупать тебе, Еленхин, цветы по такому случаю.
Альма пишет, а перед глазами воспоминание, которое она долго пыталась выкинуть из головы. Почти сразу после свадьбы Елены она случайно встретила сестру в роскошном отеле на окраине Герцогства среди виноградников дороги вин. Альма приехала туда неохотно, по заданию гильдии виноделов дать распоряжения, что именно следует отснять для нового сайта. Конечно, погреба и тяжелые пурпурные гроздья, туманы на рассвете. Она продрогла и устала, зашла в лобби отеля согреться чаем. Провалилась в гостеприимное кресло у камина и увидела Елену, довольную, с небрежно заколотыми волосами. Сестра спускалась по лестнице с этажа где номера – просторные сьюты, с широкими кроватями и балдахинами из тяжелых светлых тканей, где гостей встречает шампанское и фрукты, из окон видишь туманы над горами и виноградники до пределов долины. Альма знала эти номера только по рекламной съемке. Следом за сестрой, застегивая на ходу пиджак, улыбаясь, поспевал ее профессор. Довольный, порозовевший.
Альма невольно вскрикнула и поднялась им навстречу.
– Кто ты такая, чтобы меня судить? – Прошипела Елена, когда поняла, что уйти незамеченными не удастся.
Альма просто смотрела и старалась глубоко дышать.
– Ты надела свитер наизнанку. – Медленно сказала она и вышла из отеля не заплатив за чай.
Гнала автомобиль по петляющей дороге, а потом резко остановилась, включила хор из “Реквиема” Моцарта во всю мощь и прокричала горам по слогам имя сестры. Злилась ужасно. Несколько ночей ворочалась, долго не могла уснуть. Но почему?
Об этой встрече Альма не пишет даже для самой себя. Потому что время прошло, а она так и не поняла как выразить словами все, что почувствовала. Это не имела никакого отношения к осуждению. Просто боль. Давно, когда они вдвоем с Брюно путешествовали по Германии, остановились переночев