Альма

Альма появилась на Amazon 💚

Я так счастлива! Сама не понимаю почему эта книга так важна для меня.

И без вас, без вашего внимания книга бы не состоялась. Я бы бросила ее писать, если бы вы не читали!

Спасибо!

https://www.amazon.com/dp/B07MKNX34L/ref=pd_rhf_se_p_img_1?_encoding=UTF8&psc=1&refRID=9KXABB47G1JWNYCSTT75

Я сегодня в последний раз перечитываю рукопись (добавила в неё новые детали и сцены) и отравляем Альму в типографию.

Это будет мой вам подарок к Новому году 💜

Спасибо, что вы были со мной во время написания книги. Для меня очень важны ваше внимание и письма, которые вы мне пишите об Альме. ❤️

Она - ваша

Хотя, признаться, месть – была плохой идеей в тот день.

Теперь, когда прошло много лет и я сама стала взрослой, выучилась на актрису, но предпочла писать книги, я знаю: счастливые отношения очень просты. Драмы в них на чайную ложку, а самые большие тайны – как сохранить в секрете подарок ко дню рождения. Люди, которые открыто говорят и в горе, и в радости, живут гораздо счастливей, чем мой папа и Альма. Вы, конечно, хотите знать, что с ней стало?

После похорон папы последовал еще один удар – полицейские обследовали автомобиль Елены и обнаружили неполадки с тормозами, их подпилили или как там называется, когда портят на машине тормоза в надежде, чем его владелец не сумеет вовремя затормозить и разобьется насмерть. Других версий не было, все указывало на Жана и когда на него как следует надавили, он сознался в покушении на убийство жены. Оказывается, дома во Франции у дяди была вторая семья, ведь тетя не особо баловала его в попытках забеременеть. Еще у дяди были долги, странные обещания, его бизнес не был таким уж прибыльным.

Полиция нашла и обнародовала по доносу записи с камеры, когда папа говорит с бабушкой на крыльце и погоню до моста герцогини Шарлотты. Чему удивляться? Мы все давно под колпаком наблюдения. Но папу ни в чем обвинять не стали. Не признали Брюно и самоубийцей, мы смогли получить его страховку.

Дедушку и бабушку похоронили вместе. Альма аннулировала договор заморозки.

У нее появилась седая прядь волос, невероятно красивая, должна вам сказать. Альма не хотела становиться наследницей долгов и выставила наш и бабушкин дом на аукционе, но вначале дала громкую откровенную пресс-конференцию. Журналисты были в восторге, мы довольны – вырученными после скандала средствами. Их оказалось достаточно, чтобы расплатиться с банком. Что-то даже осталось на переезд. Нет-нет, не в Париж.
Альма уехала в Латинскую Америку и живет теперь где-то между Чили и Аргентиной. Одна или с Фолькером, или с кем-то еще? Я и сама точно не знаю.

А как же я? Я осталась с мамой в Люксембурге и нисколько об этом не жалею. Жизнь втроем с моей мамой и Рин Тином оказалась проще и радостней, чем с хрупким и сложным миром моей любимой Альмы. Хотя теперь-то я понимаю, как много она для меня сделала. Вы еще спрашиваете что? Альма позволила мне вернуться к настоящей маме. Знаете, кто ей оказалась? Я бы ни за что не догадалась! Моя настоящая мама – наша школьная библиотекарша. А, ну, конечно, теперь скажете вы.

Иногда я бываю на могиле бабушки и дедушки, но, конечно, не по такому странному расписанию, которое завещала мне Элеонор. Альма оставила мне все украшения матери, она не стала их продавать, но просила никогда не напоминать об Элеонор. Я молчу. Но знаете, Элеонор, она была… незабываема.

Думаю, однажды Альма прилетит в великое герцогство или позовет меня к себе погостить. Мне многое хочется ей рассказать. О многом спросить, чего не скажешь, болтая по скайпу.
А вам?



Конец

Альма вдруг резко садится в кресле и говорит:

– А ведь сегодня у тебя премьера, Нина. Сделаем вид, что ничего не случилось? Поехали в школу. Мы едем в Королевский колледж, командует она водителю такси. Я договорюсь, чтобы ты выступала без костюма, Нина.

Брюно и девочка переглядываются, не решаются с ней спорить.

– Согласен.

– Как скажешь, кэп.

Сколько я еще смогу притворяться?, зло думает Брюно и раздражается на пробку, что такси приходится тащиться в хвосте за ярко-красным Пежо. На дороге много машин – люди спешат домой, последние дни перед Рождеством, нужно объехать всем коллег с поздравлениями, купить родным подарки. Рано темнеет. Перед мостом Шарлотты длинный хвост из автомобилей. Из-за снегопада в столице герцогства пробки, объясняет радио.

– Снегопад парализовал столицу нашего уютного герцогства. Если у вас есть такая возможность, оставайтесь лучше дома, у каминов, упаковывайте подарки к Рождеству… – Радостно предупреждает радиоведущий.

– Ну как всегда. – Пожимает плечами таксист.

Брюно сам выключает в машине радио. Его лоб покрылся испариной. Они медленно ползут к мосту, снегопад усиливается. Липкий мокрый снег прилипает к дворникам, путается под колесами, бьет в Альму через стекло. Становится красиво, как в сказке. Брюно видит впереди маячки полицейских автомобилей. Альма тоже их видит и вспоминает, как днем столкнулась с полицейскими в кафе. Накаченные фигуры, натянутые как струна, ни грамма лишнего веса. Она даже отругала себя за то, что засмотрелась. Но правда есть правда – они хороши в своей черной форме.

Полиция перекрыла подъезды к мосту и проверяет каждый автомобиль.

– Наверно, снова на мосте что-то случилось? – Таксис открывает окно, высовывается чтобы лучше разглядеть. – Полицейские.

Брюно бросает в жар. Он тоже приоткрывает окно, жадно хватает синими губами холодный воздух.

– Это за мной. – Решает он и вдруг ему становится так легко, что вот сейчас все закончится. Он больше не может врать, не может притворяться.

Нина смотрит в другую сторону в сторону, в темноту, туда, где она знает за снежной стеной скрывается замок великого герцога.

Полицейские уже близко.

– Это конец. – Думает Брюно, такси послушно медленно приближается – подъезжает к людям в форме.

Голова кружится, Брюно мучительно вспоминает, что он ел на завтрак, на обед и понимает – совсем ничего, просто забыл. Машины замирают на месте метрах в пятидесяти от кордона полиции. Все ждут. И даже дворники на лобовом стекле перестают скрести.

И на моем автомобиле давно нужно заменить дворники, но где взять на все время, думает Брюно.

Отсюда он уже отчетливо видит ярко-желтые непромокаемые плащи полицейских, рации в руках. Они ищут меня.

Звонит телефон и Альма всматривается в экран, щурится:

– Это доктор Лин. В который раз сегодня. Ты не знаешь, что ей надо? Отвечу?

Альма вопросительно разводит руками, Нина смотрит на папу спокойно, улыбнулась мягко одними уголками рта. Она думает о премьере в школе. О том, что сейчас по своему плану поразит родителей не меньше, чем бабушка, но они хотя бы на время забудут о горе.

Брюно испуганно смотрит на жену. Потом вперед через лобовое стекло на полицейского, тот уже в нескольких метрах. Телефон звонит и звонит. Брюно делает глубокий вдох, резко открывает дверцу автомобиля, выходит на дорогу. Он делает три шага от полицейского, прямо перед капотом такси. И еще полшага. Брюно поворачивается спиной к полицейскому, который уже бежит к нему и машет руками, смотрит на жену, на дочку. Делает еще один шаг, поскальзывается.

В это время на другой стороне шоссе появился встречный поток автомобилей. Огромная красная фура резко двигается по узкой дорожке. Брюно идет спиной вперед, он смотрел на Альму, машет здоровой рукой Нине. Оступается, перешагивает двойную сплошную и шагает под красную громадину металла, скрежет тормозов, свистки полицейских, Альма и Нина каменеют каждая на своем месте.

“””

Вот так папа сорвал мою первую премьеру и сладкую месть мистеру Патерсону.

Когда Брюно с Ниной выходят из конторы нотариуса, Альма ждет их на пороге и курит. Смотрит вдаль невидящими глазами. Брюно обнимает жену за плечи, крепко сжимает ее одной здоровой рукой. Сколько лет она уже не трогала сигареты? С тех пор, как появилась Нина? Откуда взялась эта пачка? Альма всхлипывает. Нина неловко берет холодную ладонь мачехи в свою, нежно сжимает пальцы.

– Нам теперь негде жить, да, Альма? – Спрашивает Нина и мачеха давится слезами, прячет лицо, утыкается в шею мужа.

– Ну, мы можем снимать дом. – Неуверенно говорит Брюно и думает, что ему это точно не понадобится, раз Элеонор так обманула, раз денег на лечение теперь нет.

– Интересно, как же мама не дала распоряжения насчет кошек? Нам достались долги с вонючими котами! – Сквозь слезы невесело хохочет Альма.

И только теперь она понимает, что совсем не подумала о бедных животных, запертых в доме Элеонор.

– Как она могла? – Тихо повторяет Альма, когда они садятся в такси. – Ведь это не ее, это дома отца. Его деньги, его труд, его тысячи перелетов между концертными залами. Ненавижу Элеонор!

– Ехать будем медленно, – предупреждает таксист, – Снег, пробки.

Брюно садится на переднее сидение, но не отпускает ее ладонь из своих шершавых пальцев. И он не чувствует боль в сломанной руке, он хочет запомнить тепло пальцев Альмы и эти деревья, которые ветер будто пытается согнуть к земле, облака бегут так быстро. Его тошнит, но ему уже все равно, хорошего варианта нет, у них просто снова нет денег. Он чувствует себя придавленным бетонной плитой. Так мне и надо. Нельзя быть таким наивным с судьбой. Он старается смотреть на дорогу прямо перед собой и сливается с машиной, чтобы меньше укачивало.

Пока нотариус читал завещание на телефон Брюно пришло смс: “Приготовьте 10 тысяч евро. Оставьте их в багажнике своего автомобиля завтра ночью, а машину, где стоит сейчас – на стоянке у офиса”.

Но у меня нет денег. Даже пять тысяч не наберется. И я могу сколько угодно убеждать себя в том, что подумаю об этом завтра, что рассосется, что мы все решим, но знаю – такие вопросы не решаются. Беда пришла. У меня есть время только до утра? До ночи? Пока вымогатели не узнают, что я не оставил деньги? Хорошенький подарок семье на Рождество.

Нина откидывается на заднем сидении, молча смотрит в окно как снег заметает великое герцогство, иногда вздыхает, наклоняется, гладит Альму по волосам. Она и сама не может остановить слезы и не понимала по кому грустит. По дому? По бабушке? Главное, чтобы родители не сошли совсем с ума, как Жак. И любопытно, где же мы теперь будем жить?

Альма сильно сжимает руку мужа, облокотилась о его сиденье и смотрим в другое окно, чтобы не встречаться взглядом ни с кем сейчас. Какой глупой я была. Я думала дома, на родине, рядом с семьей я в безопасности. Вдали от большого мира, под родной крышей пусть и скучно, но комфортно. Нелюбимый муж? Но папа его выбрал и уйдет Брюно – не страшно терять.

Я так привыкла чувствовать себя особенной, принцессой из известной семьи, но особенным был только папа, мы все просто мох у корней дуба. И я глупая, сужу всех по себе. А с чего я взяла, что если я не в силах бросить Нину, то Элеонор такая же? Разве мама не показывала мне сотни раз, что она другая, из другой ткани, как скажет Рут. И даже ведь признаться кому стыдно – я рассчитывала на родительское наследство. Я думала, что получу эти деньги и второй дом, и наконец-то… Наконец-то что? Наконец-то будет повод сцепиться с Еленой под предлогом дележа наследства? Чтобы иметь разрешение кричать на нее, упрекать, сказать как мало я ее ценю, столько о ней зная? Но много ли я знаю? Если выходит родная мать для меня – незнакомка, сюрприз, урок и наказание. Хороша же я! И ведь уже не 19 лет. Но сколько можно? Всю жизнь мы водили хороводы под управлением мамы и вот теперь тоже, даже мертвая она так обидела меня, обожгла. Мир совсем другой, чем ты хочешь думать, Альма, произносит в голове голос Элеонор. Хватит!

Темнеет, зажглись елочные гирлянды в витринах.

Нотариус вытаскивает из ящика нож-кинжал и разрезает конверт. Брюно берет жену за руку. Почему Альма так странно одета, что это за розовый с салатовым, нужно с ней поговорить, нехорошо так. Нина сидит между родителями и скучает.

– Я Элеонор Мария Айзен, находясь в трезвом уме и здравой памяти, завещаю все мои сценические костюмы моей внучке Нине Марии.

Нина выпрямляется. Альма слегка улыбается. В этом вся мама, думает она, сейчас начнется длиннющий список распоряжений. Нотариус откашливается и продолжает:

– Ей так же переходит брошь с сапфирами. При условии, что Нина Мария будет каждый год привозить на могилу букет ландышей в мой день рождения и сирени в день смерти. В противном случае, вещи и брошь должны быть переданы в приход церкви, которую я посещала.

Брюно хмурится, Альма не может вспомнить, чтобы мама ходила в церковь или хотя бы верила во что-то кроме себя. Нина думает: о, теперь у меня две бабушкины брошки.

– Остальные украшения, включая жемчужное колье и портрет покойного мужа я завещаю моей младшей дочери Марии Елене. С условием, что украшения никогда не будут заложены, проданы или подарены. В противном случае вещи будут переданы в приход церкви, которую я посещала.

Альма плачет. Она надеялась, что хотя бы перед лицом смерти мама уравняет ее в правах с сестрой. Ей не жаль было отдать сестре побрякушки, но она надеялась получить подтверждение, что и ее любили, и о ней заботились, ей хотели передать напоследок что-то на память о семье. И сестры теперь нет, кто ее наследник – Альма или убийца Жан?

Брюно сильнее сжимает руку жены. Ему хочется обнять Альму, закрыть собой от обидчиков, но он не двигается с места. Жена давно разлюбила проявления его нежности на публике. Максимум на что Брюно решается в качестве поддержки – держать ее пальцы в своих. Он невольно смотрит на пустой стул – место предназначавшееся для мужа Елены. Теперь придется делить часть наследства с ним? Или на преступников наследство не распространяется?

Брюно чувствует, как вина сменяется злостью, почти ненавистью к женщине, которая принесла Альме столько боли. Кто знает, возможно, вырасти она у другой матери, и в ней было бы чуточку больше тепла и снисходительности? Брюно начинает считать вдохи и выдохи, чтобы успокоиться, и едва не пропускает самую важную частью завещания.

Все это ерунда в сравнении с тем, что жена наследует капитал отца, думает он. Будут деньги на лечение и заткнуть рот шантажистке, если она еще раз намекнет, что я был у Элеонор перед аварией. Он сжимает зубы до боли. Где белоснежные таблетки? Как бы незаметно проглотить еще одну?

«Оба дома, которые мне принадлежат, автомобиль марки Мерседес и концертный рояль я завещаю своей старшей дочери Альме Изольде. Поскольку дома заложены (включая тот, в которым она сейчас живет с семьей), не хочу мучить тебя напрасной радостью, Альма. Ты становишься наследницей моих долгов. Ты справишься».

«Что?!», – В один голос спрашивают муж и дочь. Нина смотрит на них и думает: ну все, теперь и они сошли с ума. Альма резко вскакивает и подходит к столу:

– Это все?

– Все, мадам. Больше ни строчки.

– Вы позволите?

Она вырывает документ из рук нотариуса. Перечитывает текст вслух еще раз и понимает, что вместо состояния унаследовала только долги Элеонор. Нотариус смущенно поднимается из своего бархатного кресла. Альма машинально садится на его место. "Что, что все это значит?" – Зло спрашивает она.

– Боюсь, мадам, вам придется выкупать у банков оба дома. – Разводит руками нотариус. – Подробностей залога я не знаю.

– Я могу отказаться?

– К сожалению, нет.

– Но у меня нет столько денег.

– Сожалею, мадам.

Брюно и Нина замерли и не дышат. Нина ничего не понимает кроме того, что случилось что-то ужасное, а Брюно еще не понимает своим затуманенным сознанием как плохо все для него оборачивается.

– Как ты могла так поступить со мной? – Тихо спрашивает тишину Альма и быстро выскакивает на крыльцо, на воздух, побыть одной хоть чуть-чуть, что справиться с тошнотой.

Поднимает глаза и видит девушку, почти такую же юную, как Нина. Солнцезащитные очки, хотя идет снег, в черных волосах синие пряди. Кто она? Что она хочет?
Ему становится плохо.
– Нина, достань мне таблетки из кармана пиджака. Нет, не те, белоснежные.

Ничего себе, думает Нина, когда читает смс от мачехи. Бывало ли раньше такое, чтобы Альмы не было дома с самого утра? Не помню.
Вчерашние новости накатываются на девочку волнами. Как же теперь я? И премьера пьесы? Как бабушка могла бросить меня одну в такой момент? С мистером Патерсоном!
Нина морщит лоб и сердится, включает погромче музыку в наушнике, укрывается с головой и засыпает. Под шум дождя спится сладко, но она не слышит как капли стучат по крыше, по стеклу, как дождь становится мокрым снегом, а потом и белая крупа кружится и царапает стекло.

Брюно в спальне пытается удобней устроить сломанную руку и стонет от боли. Он вынимает из секретной тубы белоснежную таблетку обезболивающего, которое выписала доктор Лин и выпивает сразу три. И когда наркотический сон начинает напевать ему колыбельную, Брюно решает: при случае, скажу, что я пью эти таблеточки каждый день и ничего не помню, пусть еще докажут. И он улыбается серой полоске света, которая разделяет шторы.

Рин Тин вытягивается на своем коврике у камина и, наверно, тоже рад, что сегодня его не гонят гулять. Хотя у соседней суки в саду с рыжими пахучими листьями было тоже неплохо. Нужно проверить, как она там поживает.

Доктор Лин проверяет свой телефон на светофоре и решается позвонить Альме сама. Слушает длинные гудки. Звонит снова.

Нотариус открывает длинный ящик с папками. На каждой – тяжелой из плотной желтой бумаги папке, закрытой сургучевой печатью – имя его клиента. Папок много и это – радость и уверенность в будущем, сытные обеды и поздние бранчи в выходные, охота на уток с однокурсником в соседней Швейцарии и отпуск на Майорке в июле. Он достает мягкими пальцами с аккуратным маникюром папку, на которой каллиграфическим почерком секретарь вывела “Элеонор Мария Айзен”. Жаль, что секретаршу пришлось уволить, когда об интрижке узнала жена.

"""
Мне снится сон, в котором Альму коронуют на царство. Называются царицей, горят свечи, ей дают в руки что-то круглое. А потом я вижу, как мы с Альмой в спальне и она укладывает меня спать, обнимает за плечи. И тут папин голос.

– Вставай, Нина, вставай, мы должны поддержать Альму. Нужно быть в час у нотариусу, будут читать бабушкино завещание.
– Ну, па!
– Вставай говорю, мы опаздываем.

Стаскивает с меня одеяло.
– Я без твоей помощи даже пуговицы на рубашке не могу застегнуть, Нина. Вставай, пожалуйста. Это приказ.
– Ладно. Встаю.

Иду в ванную и пытаюсь ухватить сон за хвост. Что он значил? Чищу зубы не глядя в зеркало, завешенное вуалью и вспоминаю, что позавчера погибла Елена пока мы искали Рин Тина. А вчера убили бабушку. Я как героиня комикса. Скажу кому-то в классе ведь не поверят.

Одеваю первое, что попадается в шкафу под руку и спускаюсь вниз. Отец в кресле, бледный сидит у открытого окна. С ума сошел?! В доме и так холодно.

– Нина, ну как ты могла?
– А что такое?
– Ты год не снимаешь черное, а сегодня вырядилась в белое платье? Ты подумала об Альме? Всему есть предел.

Ой. Не подумала. Правда. Взяла с вешалки не глядя. прости , пап. Я сейчас.
Бегом наверх переодеваться. А сам в белоснежной рубашке?

И когда мы выходит к такси, нас тут же облепляют репортеры, суют в лицо камеры. Папа говорит:

– Я хочу сделать заявление.

И останавливается перед дверцей такси, как Бэтмен в последнем фильме. Даже мне интересно, что скажет. А журналисты сразу притихли, подставили микрофоны, ждут.

– Я хочу. – Медленно произносит Брюно. Набирает больше воздуха в легкие. Закашливается. – Я требую, чтобы вы оставили меня и мою жену Альму в покое. Мы не имеем никакого отношения к последним событиям. Уважайте право каждого на частную жизнь. Мы в свободной стране.

– Это правда, что вы задержали убийцу?
– Ваш зять имеет отношение к аварии, в которой погибли Элеонор и Елена?

Журналисты будто превратились в осиный улей и атакуют Брюно. У него кружится голова. Где спасительная дверца такси?

– Я знаю, что вы были у Элеонор за 12 минут до аварии. – Слышит он голос, когда уже опускается на сиденье такси.

адевает салатовое платье и розовый плащ, вещи, которые она купила еще позапрошлым летом, но так и не носила. Никто ведь не подумает, что так можно одеться в трауре. Пренебрежительно задвигает подальше “счастливый пиджак”. Оставляет Брюно записку на обеденном столе: “Встречаемся у нотариуса в 13.00, не ищи меня раньше”.

Через минуту она уже внизу у черного входа. Изгородь между их домом и хозяйкой борзых совсем не высока и Альма вспоминает, как ненавидела в детстве уроки физкультуры, прыжки через натянутую резинки, например. Но сегодня она “за” резинки и против репортеров. Альма поднимает воротник плаща и продирается через живую изгородь из тиса между двумя участками, выбирает кусок, где тени длиннее, а растение ниже, где ветвей меньше. Ветка держит ткань и хлястик на кармане разрывается, но и бог с ним. Я быстро пересекаю соседский сад и иду в сторону дальней калитки. Хозяйка борзых смотрит на меня через окно как я иду по ее саду. На секунду мы замираем обе, всматриваясь друг в друга глазами, которым давно полезно носить очки, а потом она машет мне рукой, быстро и приветливо, показывает большой палец. И я машу ей в ответ.
Свобода! За калиткой – никого кроме холодного ветра. Я быстро перехожу на другую сторону тротуара и скрываюсь за поворотом.

Утром она просыпается до будильника и долго лежит на спине, слушает как дышит муж, гадает, что там за плотными занавесками – моросящий дождь или выпал снег. Скоро Рождество, а подарки еще не куплены.
Она встает и бесшумно закрывает за собой дверь. Пока ванна наполняется горячей водой, внимательно рассматривает свое лицо в зеркале. Тонкий нос, морщинки вокруг глаз. Думает: как я стала похожа на мать. Ищет в отражении черты отца. Решает, что тянуть дольше преступно и отправляет Альме смс: “Доброе утро! Мне нужно поговорить с тобой. Доктор Лин”.

Смс в долю секунды пролетает почти три километра и толкает вибрацией Альму в бедро, телефон лежит в кармане узких брюк, которые не успела выбросить Рут. Она аккуратно приоткрывает штору. Ну так и есть: перед нашим домом две телевизионные группы. На моем телефоне – пропущенные звонки с незнакомых номеров.
Альма включает телевизор, стоит перед экраном, скрестив руки. Она смотрит, как Жака в наручниках засовывают в автомобиль полиции. Диктор говорит:
– Зятю убитой Элеонор Айзен предъявлены обвинения. Он находится под стражей. Происшествие в ходе которого автомобиль, в котором находились Элеонор Айзен и ее дочь Елена, слетел с моста герцогини Шарлотты взято под особый контроль полиции. Существует версия о том, что печальное происшествие не было несчастным случаем. А тем более двойным самоубийством. Мы будем следить за развитием событий. Теперь о других новостях дня.

– Чтобы вы сказали, дорогие телевизионщики, если бы я призналась, что с детства ждала смерти матери? – Холодно говорит новостям Альма и щелкает пультом.

– Единственная наследница состояния – Альма Анри, дочь дирижера Люксембургской оперы, почетного гражданина герцогства от комментариев отказалась.
Альма выключает телевизор, пульт летит в корзину для мусора. И Рин Тин поднимает ушки, прислушивается.
– А меня кто-то просил дать комментарии? Рин Тин, ты слышал, чтобы меня кто-то спрашивал? Я такого не помню. – Мрачно говорит Альма. – Но в целом репортеры правы. Я бы отказалась им отвечать. К чему тогда мне сердиться? На то, что я не представляю сама по себе никакой ценности для журналистов? Что нужна им только по случаю несчастья в семье? Но чему удивляться? Кому интересна дизайнер сайтов для комитетов правительства? Как все это скажется на моих заказах? Любая новость о тебе в прессе – хорошая новость? Или я банкрот, просто еще не знаю об этом? Где телефон нашего нотариуса? Поспешить сообщить Рут, что я принимаю предложение или она теперь даст обратный ход?
Пес положил голову на лапы и смотрит на хозяйку с недоумением. Хотя тебя не касаются несчастья, больше Элеонор не будет наступать тебе на лапы каблуком на тонкой шпильке, да, Рин Тин?

Альма раздраженно просматривает номера в своем справочнике в iPhone, не читая смахивает смс от доктора Лин, тыкает в экран, включает динамик, хотя никогда так раньше не делала. Я видела в кино, как герои звонили и говорили по громкой связи, может это и вправду удобно?

– Я к вашим услугам, мадам. Знаю о вашем горе.
– Привет, Рене. Вы позволите не затягивать со чтением завещания? Можно я сегодня к вам приеду? Мне нужно понять, какие распоряжения оставила мама по части похорон.
– Да, мадам. Конечно, мадам. Жду вас в любое время до 14.00.

И правда, удобно. Сварила кофе, пока договаривалась.
Об утренних страницах она сегодня даже не вспомнила. Альма пьет кофе и смотрит на репортеров за калиткой. Парочка греется в припаркованном минивене с аббревиатурой на борту. Другой журналист, кажется, собирается выходить в прямой эфир на фоне нашей калитки. Напоить их горячим кофе? Облить кофе? Попросить уехать? Мама быстро бы придумала, как избавиться от репортеров под окнами. Отправляю смс Нине, чтобы не ехала сегодня в школу. Отгоняю липкий страх за дочку прочь.
Я хочу сегодня в собор. Никогда не ходила особенно часто, но сейчас мне нужен знак, важное слово или просто мерцание свечей, их свет колышется, когда кто-то открывает входная дверь или кто-то проходит мимо слишком близко и быстро. Мне точно нужно! Как же незаметно выскользнуть из дома?
Альма оставляет недопитый кофе и спешит в гардеробную. Н

: давай разведемся? Слова будто сами хотят сорваться с языка. Впервые. Впервые она чувствует себя такой одинокой, но при этом свободной, а не несчастной. Если можно освободиться от мамы, почему эта парочка – Нина и Брюно еще рядом? И пес-пенсионер скачет вокруг. Я могу уехать в Париж одна.
– Я хотел пригласить вас на кофе в нашу кофейню, но у меня совсем нет сил. – Смущенно улыбается Брюно.
И Альма смотрит на него с жалостью, кивает.
– Конечно. Я не хочу кофе.
Окрыленный Брюно слышат только “конечно”, он не чувствует настроения жены, он воодушевлен и как раньше – много лет назад, предлагает залечь всем вместе на диване смотреть фильм “Хатико”. Он достает из пыльной коробки диск и трясет им над головой пса, Рин Тин лает.
Они усаживаются на одном диване – отец и дочь. Пес укладывается в ногах, а Альма сидит выпрямив спину в кресле около новогодней ели. Брюно быстро засыпает под фильм, Нина осторожно высвобождается из его объятий, берет пса и уходит на цыпочках к себе в комнату, наверх, к зеркалам, занавешенным черными тканями. Она хотела поговорить с Альмой о бабушке, но по ее глазам видит, что мачеха где-то далеко, где-то в прошлом или снова застряла в чувстве вины, тогда Нина решает отложить разговор, подождать. Куда теперь спешить? Нине почти не грустно потому что она не верит, что Элеонор больше нет, не чувствует расставания.

Альма не замечает тактичности падчерицы, не видит теплый плед на своих коленях, которым укрыла ее Нина. Она тихо кивает, когда девочка желает ей спокойной ночи и думает о том, что никогда никому не расскажет о своих самых успешных картинах. Работах, о которых напомнила ей Рут. Полотна стоят перед ее глазами и она хорошо помнит, что почувствовала, когда закончила работы – чувство злорадства и удовлетворение... Тогда Альму будто отпустило что-то тяжелое и могущественное, она почувствовала освобождение, когда решила, что уже хватит, что полотна готовы. А потом снова и снова рисовала один и тот же сюжет с разных ракурсов и чувствовала освобожение. То, что сильнее тебя и больше ненависти – это судьба?
Главное теперь, думает Альма, чтобы об этих картинах ничего не узнали журналисты.
Огонь в камине догорел. В комнате светит теперь только новогодняя ель, по экрану бегут титры. Нина перестала ходить у себя в комнате, уснула? Брюно перестал стонать во сне.

Тогда Альма тихо встала, спустилась в подвал. Там в кладовке много лет назад она спрятала за тканями свои работы. И когда Альма сдвинула пыльные ткани и посветила фонариком на телефоне, она легко узнала на холстах один и тот же сюжет, написанные с разных ракурсов, отразившийся в глазах разных людей – светлый автомобиль на фоне ночного звездного неба слетает с самого высокого в Европе моста имени герцогини Шарлотты.

ьдесят секунд.

И Брюно выждал ровно столько, чтобы Элеонор уже никогда не открыла глаза в здравом уме. Чтобы она не смогла рассказать о чем он просил ее прошлым вечером. И о гонках по замерзшим лужам тоже, о настоящей причине, по которой мерседес слетел с моста Шарлотты. Он стоял за дверью палаты и жалел, что видит, а не ушел по зеленоватому коридору минутой раньше, что не может теперь поверить в естественную смерть Элеонор.

Брюно тихо стоял бы в сумраке и дальше, если бы громко не зазвонил его телефон. Жак уже аккуратно положил подушку на место, сделал шаг к двери и вздрогнул от громкой мелодии, увидел родственника в круглом стеклянном проеме двери, освещенного дисплеем iPhone. Один смотрел со страхом, другой – с досадой и раздражением. И тогда Брюно бросился к нему, схватил за горло, поднял крик.

– Я пытался остановить Жака, я пытался защитить Элеонор, но он гораздо сильнее меня. Ведь Жак занимается боксом. Он сломал мне руку, но хотя бы преступника удалось поймать.

Альма слушает и борется с тошнотой. Что-то в словах мужа вызывает у нее ужас, который не объяснить. Но хочется обойти дом и проверить заперта ли дверь в сад, все ли окна плотно закрыты. Нина слушает и думает: мой папа – герой! Он не побоялся сразиться с убийцей и вдруг мелькает: если дядя мог убить бабушку, он мог убить и папу, и маму, и меня, когда приходил к нам рано утром. Мог убить меня прямо в доме бабушки, когда мы случайно только вдвоем оказались у раковины в ванной. Зачем он задушил бабушку? Может дядя сошел с ума от горя? Нина переводит взгляд с мачехи на отца и мысленно умоляет: пожалуйста, пусть хотя бы родители останутся нормальными, пусть они будут как раньше. Рин Тин нервно вертит хвостом.

На крики и шум прибежали врачи, мужчин разняли. И тогда Брюно даже смог признаться себе, что получает двойную выгоду: наследство с шансом вылечиться и отводит от себя подозрение на случай, если полиция все же решит расследовать причину аварии. Но теперь он уже не прячется от самого себя и надежда вспыхивает в нем хризантемой в нагрудном кармане. Я спасен, думает Брюно, я спасен. И это чувство сильнее, чем боль в сломанном запястье.

Пусть Жак будет просто рукой судьбы, думаю я, когда Альма перестает спрашивать и снова смотрит на меня пусть как-то странно, но смотрит мне в глаза. Хотя с самого утра она еще не подняла на меня свои грустные, покрасневшие от насморка серые глаза, избегала? Нина перепугана и расстроена, но и в ее взгляде я вижу уважение. Какая высокая цена у хорошего отношения ко мне моих девочек. Но пес вернулся и это ведь хороший знак, верно? Нужно открыть по этому случаю баночку собачьих консервов. А мне – безалкогольное пиво. Пусть на этом плохая полоса закончится. Пусть теперь взойдет солнце.

За окном начинается дождь и Альма все же проверяет замки и все окна в доме. Она торопится скорее вернуться к Нине, почему-то спокойней, когда девочка перед глазами. Почему я так боюсь сегодня за нее? Ведь дома Нина в безопасности. Верно? Это просто усталость, просто нервы.

Отец и дочь, как обычно устроились перед телевизором. Неужели сейчас они смогут смотреть сериал? Немыслимо. Но с другой стороны, а что теперь делать? Притвориться нормальными пока меня не вызвали на опознание? Передохнуть как обычные люди, пока дом не окружили репортеры? Или съездить за продуктами, пока соседи еще не перестали со мной здороваться? Но оставлять дочку не хочется.

В этот момент Нина еще не понимает, как сильно ей будет не хватать капризов Элеонор, она смотрит на отца и представляет, как завтра влетит в школьную библиотеку с криком:

– Мой папа – герой!
Собьет Эли с ног и мы обе падаем в объятья ее кресла и хохочем. Я краснею и освобождаюсь. Со взрослыми так себя не ведут, но с Эли можно.
– Расскажи! – Просит она и готовится внимательно слушать.

Я опоздала с заморозкой, вдруг холодеет Альма? По моей вине родители теперь никогда больше не встретятся! И следом: что за бред? Я же никогда в это по-настоящему не верила. Она смотрит не моргая на Брюно и чувствует так много разного, чувствует, что больше не хочет к нему прикасаться. Она впервые ясно мысленно произносит

И я так рада ее словам, что бросаю недописанные страницы, бегу навстречу.

Щеки Нины красные от холодного ветра, сумка летит в угол, дочка схватила пса на руки, подняла высоко над головой и кружит по гостинной. Пес выворачивается и целится лизнуть Нину в нос, попадает в ухо. Она смеется, прижимает его к себе. Зарывается в спутанную шерсть. И я забываю о горе, начинаю улыбаться вместе с ней. Как хорошо, что ты вернулся!

– Давай его осмотрим, Нина. Хотя, похоже Рин Тин в полном порядке.

– Только слегка похудел, но это даже на пользу, ты знаешь. Где ты был, мой пес? Мы так тебя ждали!

Рин Тин вырывается из объятий и стремительно несется к миске с едой и надписью “Рин”, а потом долго пьет воду из миски с продолжением “Тин”. Мы с Ниной пришлю на кухню следом за собакой и теперь смотрим на него и улыбаемся будто ничего не случилось. Будто все еще хорошо. Елена никак не могла запомнить двойную кличку и всегда звала Рин Тина “собакой собакой”. Но ей позволительно, сестра боится животных, даже таких безобидных. Боялась.

Надо позвонить, сказать бабушке, думает Нина и съеживается, вспоминает, что звонить некуда, украдкой смотрит на Альму. Ей наверно, сейчас очень больно. А почему мне не больно? Потому что я не верю, что бабушка лежит в больнице? Слышно, как машина останавливается у наших ворот, дверца хлопает и кто-то медленно поднимается по ступеням, и по лицу мачехи пробегает судорога, как от боли. Кого она видит там на крыльце?

Как же неудобно, думает Брюно, силы на нуле, а теперь еще и эта несчастная рука в гипсе. Как я буду незаметно раскручивать баночки с лекарствами?

Он неловко выбирается на тротуар, подходит к крыльцу, но не успевает достать из кармана ключ, а жена уже распахивает тяжелую дверь. Обегает его тревожным взглядом сверху вниз и замирает на загипсованной руке. Она замечает в лице Брюно что-то новое, такое от чего становится так тревожно. Сейчас я все им расскажу, хватит тянуть, пора.

– Что случилось?

Делаю шаг за порог и обнимаю жену одной рукой. Рин Тин смотрит на меня подозрительно, но виляет хвостом.

– О, и ты вернулся? Нина иди тоже сюда. Я не умею быть тонким и деликатным. Скажу как есть, вдохните глубоко и выдохните медленно. И слушайте: Жак убил Элеонор. Подушкой. Это – немыслимо. Знаю. Это просто кошмар.

Глаза жены распахиваются в испуге. Боже, что будет, если история просочится в прессу, а она обязательно там окажется и может быть, уже, первое, что думает Альма. Нина закрывает рот ладонью. Дышите глубоко, не думайте, дышите. Хорошо, что декабрьский воздух такой холодный. Рин Тин ничего не понимает и вертит хвостом.

– Но как? – Изумляется Нина.

Она вспоминает лакированные ботинки, серое пальто и представляет, как дядя не снимая перчаток берет белоснежную подушку… Бабушка, бедная бабушка.

– Я случайно оказался за дверью, я пытался помешать, но…

Только теперь Нина бросается в мои объятьи и Альма обнимает по-настоящему, рука отдает резкой болью.

Но я стискиваю зубы и молчу. Конечно, я молчу о том, как стоял за дверью палаты и видел Жака в белом халате. Вначале я принял его за доктора пока тот не взял с соседней кровати подушку, не закрыл ею лицо Элеонор, не надавил на подушку, подпрыгивая на резиновом больничном полу. Ее рука дернулась и замерла. Я молчу о том, как замер от благоговейного ужаса и позорной радости и считал до шестидесяти. Но даже если бы я и хотел… силы. Они меня оставили так давно.

Однажды мне рассказали, как в царской России выбирали нового патриарха. Высшие чины церкви писали от руки записочки с именами достойнейших и заслуженных, их опускали в шапку святого старца и он вслепую вытягивал записочку с именем нового патриарха. Это не выбор - это слепая судьба, возмутился вначале я. Или – вера в Бога, который управляет рукой старца, не согласился рассказчик.

Я во многом в моей жизни пытаюсь рассмотреть руку, управляемую богом. И наверно слишком многое списываю на его волю. Особенно приятно полагаться на предопределенность, когда страшно резко изменить курс. Взять на себя ответственность. Грех. Легче положиться на чужую волю. Мозг умирает за одну минуту без воздуха или за шест

приходится терпеть из-за дочери.
Уехать, вот, что нам всем нужно. Принять приглашение Рут и переехать втроем в Париж. Начать все заново. Склеить осколки, дать семье второй шанс. Ведь отношения начинаются, когда двое принимают серьезное решение быть вместе. Да! И сразу стало легче, когда придумала.

– Альма! Альма! Рин Тин вернулся! – Кричит мне с порога Нина.

ать в маленькой деревеньке. Была теплая осень, праздновали сбор урожая, яблоки в сахаре, каруселька с огоньками катает малышей, молодое вино, которое пьешь как сок, а потом раз и неприлично пьяный. Оба выпили лишнего и в ночи пошли бродить по полям. Нам было так весело, хохотали над каждым капустным кочаном, каждой улиткой. Так иногда бывает, хохочешь непонятно над чем.
Взошла луна и на перекрестке вдали показалась маленькая часовенка, мы пошли к ней как завороженные, хихикая. Издали просматривалась маленькая фигурка из глины девы Марии. Нимб из проволоки и руки раскрыты в благословении. Мы подошли совсем близко, я присела в земном поклоне и вдруг луна вышла из-за тучки и лунный свет осветил лицо статуи. У нее не было глаз. На лице только прорези и пустые глазницы. Мы бросились бежать к деревне по полю, не разбирая дороги. Так жутко из-за ерунды мне не было никогда. Было так много чувств, так много расположения к богородице и часовне пока весело шли, казалось, она защитит, а оказались в логове зверя. Брр. И Альма гонит от себя страшное воспоминание. Перечитывает свой текст, берется за ручку и снова пишет своим путанным почерком.

И я совсем, совсем не хочу к маме в больницу. От одной мысли холодно. Кома – это навсегда только про папу. В кому уходят как в вечность, без обратного билета. Я в достижения врачей не верю. Это только обман, фокус на арене бродячего цирка для богачей, которые перепуганы перспективой однажды закрыть глаза навсегда. Я не верю в навсегда, мне трудно представить, что отец, а теперь и Елена встретят меня за известной чертой. Скорее их души уже вселились в маленьких детей, родились заново и садитесь, концерт начинается. А я осталась совсем одна. И что мне теперь делать, если мама застрянет в коме? Должна ли я заморозить ее как отца? Таким ведь, наверняка, будет мамино завещание. Когда я должна принять решение? Надеюсь, Элеонор дала на этот счет четкие указания?

Я знаю, больше всего Брюно боялся потерять свою маму. Когда я была маленькой и обижалась на родителей, я лежа перед сном, представляла, что с ними что-то случится, авария, например, и как я останусь одна. Погорюю конечно, а потом заживу в нашем просторном уютном доме. И вот вчера, когда Брюно не пришел ночевать, так же как в детстве засыпая в тишине нашего дома, я представляла, как муж не справился с управлением, машина слетела с трассы, перевернулась, загорелась. Я покатала на языке слово «вдова». Представила два обручальных кольца на моем пальце – его и мое. Я представляла себя единственной хозяйкой в доме. Думала, что выброшу все его вещи, книги, личные бумаги, не читая, iPad. Первым делом – iPad.
Когда папу погрузили в кому, я возмутилась – почему хотят забрать него? Почему не моего мужа? Почему папа? По вечерам, читая перед сном в постели, я упиралась рукой в висок, чувствовала как бьется в ладонь сердце и размышляла о том, что заставляет его сокращаться и направлять по венам кровь. Однажды сердце задумается, пропустит пару ударов и все. А вдруг сейчас в этот самый момент папино сердце... И я бросалась к телефону, набирала номер врача: «Все так же», отвечал мне спокойный голос.

Однажды мне приснилась старуха, которая стучит в дверь нашего дома. В длинном сером плаще, с клюкой, не поднимает на меня глаза, когда я зову ее из окна. Я сбегаю по ступеням, распахиваю дверь, а ее уже нет. Смерть не нашла отца дома и пошла за ним в госпиталь. Той ночью Элеонор дала распоряжение начать заморозку.

Да, я обрадовалась и расстроилась одновременно, когда поняла, что сейчас мне не придется встречаться с матерью в школе на празднике, но ведь Нина расстроится хоть и будет молчать. Я думала, придется звонить уговаривать. Узнать, что бабушке, как всегда не до семьи, у нее бридж или опера, или девичник – всегда находятся занятия важнее. Досадно. При этом, папа, Элеонор и сейчас повторяет: я отдала тебе все свое время пока ты росла, все мои силы. Почему я не помню этого, почему не помню ничего кроме придирок и криков? Я – неблагодарная дочь?
Но Нина так хотела, чтобы бабушка услышала ее пение… И я бы лучше позвонила и умолила приехать. Сколько же людей мне

городи, лишь бы подумать о чем-то простом. Еще вчера я раскачивалась на этом же самом стуле у столешницы из холодной стали, смотрела в окно, как ветер качает голые ветви деревьев и мне казалось, самая большая моя проблема – отсутствие привычного внимания мужа. Нежности, близости.

Вчера у меня была семья, пусть и странная, похожая на зоопарк с необычными животными, но моя, а теперь нет больше Елены (не могу поверить, невероятно), но я ведь потеряла ее гораздо раньше. Почему мне не приходила в голову простая вещь – ведь я могу не ждать годами, а сделать первый шаг сама. Позвать сестру на чай в старинной кофейне, где продают шоколад только ручной работы, а за окнами в деревянных ставнях, развивается флаг герцогства. Или вместе поехать в оперу. Прогуляться вдвоем по парку у школы, как в детстве. Чего я ждала? Почему оказалась такой гордой? Почему Джулия не указала мне на эту неприметную дверь с надписью “выход”? Папа, как же так? Ведь Елена и твоя дочь тоже, что же ты не подсказал мне, что делать?

Голова раскалывается.
Что еще разрушает моя гордость?
Грусть размером с наш дом, с целый Люксембург лежит на моих плечах. Она давит на меня, как тяжелое пальто, которое намокло от ливня. Хочется лечь и лежать пока не отпустит, может быть, год, может быть, два. Никогда не выходить из дома, не рисковать сделать еще больнее себе, другим. Я приношу только несчастья, не умею помочь даже себе.
Странно, у меня мало воспоминаний о Елене, я плохо помню детство. Перед глазами только ее взрослое лицо с огромными глазами, волосы с проседью, поджатые губы и едва слышное презрительное “здравствуй”. Вот эту отстраненность, заносчивость я, увы, помню хорошо. Что я тебе сделала, Еленхин? Ты уже не скажешь. Может быть, ответишь во сне? Я о многом хочу спросить тебя. С папой ли ты уже? Он встретил тебя там? Или дверь открыл будда, в которого ты так истово верила в последние годы? Тебе было очень больно? Соври, если можешь, что ты ничего не почувствовала и умерла сразу. Мне так жаль, что ты не успела стать мамой. Я не узнаю теперь какой бы ты стала матерью. Главное – другой, чем Элеонор.
Часы на башне бьют половину третьего. Поднимают ворон, те каркают, делают круг и снова садятся на голые ветви. Хочу тепла и зелени. Не хочу цветы. Ох, совсем не хочу покупать тебе, Еленхин, цветы по такому случаю.

Альма пишет, а перед глазами воспоминание, которое она долго пыталась выкинуть из головы. Почти сразу после свадьбы Елены она случайно встретила сестру в роскошном отеле на окраине Герцогства среди виноградников дороги вин. Альма приехала туда неохотно, по заданию гильдии виноделов дать распоряжения, что именно следует отснять для нового сайта. Конечно, погреба и тяжелые пурпурные гроздья, туманы на рассвете. Она продрогла и устала, зашла в лобби отеля согреться чаем. Провалилась в гостеприимное кресло у камина и увидела Елену, довольную, с небрежно заколотыми волосами. Сестра спускалась по лестнице с этажа где номера – просторные сьюты, с широкими кроватями и балдахинами из тяжелых светлых тканей, где гостей встречает шампанское и фрукты, из окон видишь туманы над горами и виноградники до пределов долины. Альма знала эти номера только по рекламной съемке. Следом за сестрой, застегивая на ходу пиджак, улыбаясь, поспевал ее профессор. Довольный, порозовевший.
Альма невольно вскрикнула и поднялась им навстречу.
– Кто ты такая, чтобы меня судить? – Прошипела Елена, когда поняла, что уйти незамеченными не удастся.
Альма просто смотрела и старалась глубоко дышать.
– Ты надела свитер наизнанку. – Медленно сказала она и вышла из отеля не заплатив за чай.
Гнала автомобиль по петляющей дороге, а потом резко остановилась, включила хор из “Реквиема” Моцарта во всю мощь и прокричала горам по слогам имя сестры. Злилась ужасно. Несколько ночей ворочалась, долго не могла уснуть. Но почему?
Об этой встрече Альма не пишет даже для самой себя. Потому что время прошло, а она так и не поняла как выразить словами все, что почувствовала. Это не имела никакого отношения к осуждению. Просто боль. Давно, когда они вдвоем с Брюно путешествовали по Германии, остановились переночев

20 декабря
Как сильно я бы хотела, чтобы все это было неправдой! Если бы смерть и авария оказались всего лишь ночным кошмаром. После такого просыпаешь в темноте, сердце стучит как набат, рубашка мокрая насквозь и долго не можешь понять где ты, а потом разом все вспоминаешь и говоришь одними губами, как бабушка учила “куда ночь, туда и сон” и отпускает.
Есть вещи, которые кажется никогда не случатся с тобой: лихая смерть родных, развод, измена мужа… Кстати, где Брюно был этой ночью? И что я должна ему на это сказать? Доказательств у меня нет, но насколько мне было бы проще, если бы Брюно поднялся к себе в кабинет до того, как его увидела Нина. Я могу притвориться, но девочка такого не заслужила. Или напротив – так даже лучше? Сколько можно притворяться и прятаться? Разве скелеты в шкафах сделали кого-то из детей счастливей?
Когда я смотрю сериал The Crown о жизни королевы Елизаветы II и всей августейшей семьи, я искренне сожалею, что его сняли только сейчас. История в сериале, по сути, рассказ о том, что происходит после того, как героиня выходит замуж и становится принцессой, королевой. Посмотри я наизнанку жизни женщин, которым, кажется, повезло уже от рождения (как внушают сказки) еще в юности, я бы избежала многих типичных ошибок, которые совершают женщины моего поколения: скоропалительный брак, ранние дети, исполнение десятка ролей одновременно – от идеальной матери и хозяйки дома, до ответственного специалиста, который готов работать сверхурочно (вот, даже в мужской род автоматически перевела текст).
Пусть уж лучше Нина сразу знает, чего можно ожидать от мужчин. Смотрят ведь подростки порно, хотя это и вредно и лучше начинать с романтической любви. Взрослые контролировать любопытство при доступной информации не могут. Может и к лучшему? Разве Нину защитила моя правильность?
Можно расстроиться, что сериал развенчивает магию сказок, но нынешнее время тем и хорошо, что каждая может выбрать, что смотреть, что читать и вместо The Crown следить в социальных сетях за жизнью Кейт Мидлтон и невесты принца Гарри.
Думаю, современные авторы тоже верят в любовь и семейные ценности. Просто и у тех, кто не попал под их очарование появилась возможность избавиться от чувства собственной ущербности и жить другой жизнью. К счастью, сейчас есть и другие книги, те, которые предлагают легкомысленно отнестись и к "любви всей жизни" и к поискам "мужчины своей мечты", они показывают, что и без этого можно жить вполне себе интересно и счастливо. Причем выбирать линию своей судьбы могут даже маленькие девочки. Когда мы с Ниной ходили на мультики в кино, нам временами встречались вполне самостоятельные героини. Как далеко, к счастью, современные женские персонажи от золушек и белоснежек, на которых растили нас. И думаю, это великолепно.
Честнее, когда героини показывают свои жизни без прикрас, достали семейные скелеты из шкафов и усадили их за воскресный семейный ужин. Они отказываются притворяться лучше, чем есть. Они ведут обычную жизнь, как и мы с вами, болеют простудой, иногда не знают кому позвонить в пятницу вечером, разочаровываются в романтической любви и влюбляются снова, ходят на работу и в супермаркеты, устают от детей и готовы рассказать о своих чувствах вместо того, чтобы как героиня сериала “Отчаянные домохозяйки” одним прекрасным днем пустить себе пулю в лоб. Скорее новые героини объединятся и избавятся от агрессивного мужа, как в сериале “Большая маленькая ложь”. Кто их за это осудит?

Вот, что я вывожу на бумаге, а самой хочется бросить фломастер и тетрадь, найти наконец таблетки от похмелья. В нашем строгом доме их, конечно, нет, но голова так болит, что я уже готова отбросить приличия и дойти до аптеки. Но я все еще пытаюсь даже здесь на бумаге, которая предназначена только для меня, казаться умнее, чем я есть.
Мда… Утренними страницами мои записи назвать нельзя, уже второй час после полудня, Брюно милостиво поехал вместо меня с полицией на опознание и я пишу, чтобы собраться, чтобы понять, что произошло с нами всего за сутки. Хотя так хочется прерваться на таблетки, на звонок учительнице Нины, да хоть на стрижку живой из

делят моих клиентов? Доктор Лин будет испытывать гнев и разочарованием, что не смогла помочь?

Мне было бы легче, если бы воспоминания Нины и Альмы о моей смерти остались легкие, мудрые, но я так не умею. Тогда лучше сюрпризом? Пусть они ничего не узнают до финала? Так будет лучше? По крайней мере, я оставлю им деньги от страхования жизни – последнее, что я могу отдать.

И ему становится страшно, что кто-то позвонит в полицию и расскажет о гонке на шоссе, что полицейские посмотрят записи с камер и узнают номера служебного автомобиля Брюно. Что тогда будет с моими девочками? Смогут ли смотреть мне в глаза, когда узнают, что это я сломал Елене шею? Не было у нас никогда большой дружной семьи и, увы, никогда не будет. Я обычный бродяга, перебежчик, бездомный, у меня нет даже дома, куда можно прийти и спокойной умереть без того, чтобы разыгрывать спектакль под названием “благополучная семья”. Признаться и сделать шаг в отношения?
Но так нельзя. Я ухожу, они остаются, я люблю их обеих и значит это моя ответственность позаботиться и защитить.
– А что, если Элеонор умрет прямо сейчас? – Взрывает мозг мысль. – Ведь если в больнице отключить свет, начнется паника и пока подключится резервное питание, можно помочь приборам этой пациентки выйти из строя. Закоротить провод?
От этих мыслей тошнит и кружится голова. Но я почти решаюсь. Я даже упрощаю свой план, решаю действовать без обесточивания всего здания. И вдруг кто-то входит к Элеонор в палату из другой двери, с другой стороны. Когда я понимаю кто это, колени подкашиваются сами собой.