Наобум.

По моим стихам иногда может показаться что я в шаге от того, чтоб повеситься — хочу уверить, всё не так, всё вымысел, у меня всё вообще очень тепло и юрко

***

Представь мертворожденный год.
У него маленькие пальчики,
синие пятки. Не потянется, не вскрикнет,
не шагнёт. Представь мертворожденный год
В красивой люльке. Он лежит не движась.

Насупил щеки навсегда. На что-то он обижен.

Теперь представь-ка год,
Что жив и недоношен. Он крохотен,
над ним забот
От докторов и матерей
Донельзя, он ест только с ложки,
не растет, но дышит. И выписанная из больницы мать
ходит под крышей, держит крышу,
на случай если расцветет,
и вырастет, и будет лишним.

Представь такой отчаянный год, который ждут, не веря.
Он не лишен забот от тех, кто, жмурясь, ждёт потери.

Представь тревожный, смирный год. Ни спать, ни есть, ни плакать.
Тот о котором наперед, ты знаешь, будет слякоть
В сезонах таяния, дождей, распухшей мякоти
Зверей. В их разложении ногтей
и шкур хлопочут черви
Наперед. Год пахнет мылом. Пахнет вервью.

Он труд. Он трепетен. Он лёд.
Скелет всех будущих потерей.

Ты в нём. Ты с ним. Ты смотришь вниз.
Ему отчаянно верен. И начинаешь привыкать
К бесростному ребенку, который никогда в кровать
Не ляжет, будет в люльке.

И ты укачиваешь год, и вечный сон небрежен,
И только колыбель поешь, и щурая надежда
Знает толк в ночи во всех временах года.
Ты рядом с матерью, она
Бесстыжа и бесплодна.
Ты поодаль матери, она
Спокойна.

Из заметок


 Уход за больным и за пьяным всегда однообразен. Ты отзываешься на ее болезнь, смягчаешь муку, подносишь стакан к губам и говоришь негромко “Пей”. Когда она отводит губы, успокаиваешься, но показываешь это не слишком, чтобы она все еще чувствовала заботу и знала, что ее отзывчивость не снимает с тебя ответственности любить. 

 Больной и пьяный немного слеп, поэтому все ему приходится показывать дважды. Ты становишься терпеливее и глушишь желание обнять сильнее. Она знает, что перед тобой уязвима, но ты думаешь о ней или стараешься напоминать себе, что нужно. Когда больной расхаживается, остается только кашель или головная боль, остается только показывать, что ты его любил и его слабости не были тягостными, не обременяли даже в болезни.
 
Иногда болезнь затягивается на такое долго, что когда больной все же выходит из нее, ты забываешь как относился к нему до. Как родитель, столкнувшийся со взрослением своего ребенка, ты учишься говорить с ним заново, учишься не подавать руку когда он встает с кровати, не заваривать имбирь с лимоном перед сном. В полуденное солнце среды она сама стрясывает температуру с градусника, кладет его в подмышку и только кивает по истечении семи минут, не озвучивает степень своей болезни, и ты знаешь Ну вот, держа руки на весу в готовности помочь или отвоевать, я уже не нужна.
 
Говорят, что к хорошему быстро привыкаешь. Может и быстро, когда ты сам экс-больной и ощущаешь снова запахи, вкусы, полу-прохладный ветер на гладко выбритых ногах, но не когда приходиться разгибать спину, привыкшую прислуживать. Выпрямленная поясница тянет, она хочет обратно в букву С. Ты говоришь себе Спокойно, снова и снова, мы же когда-то и так жили.  

Ну что время настало

***

Костя, привет!
Вот мы и снова
Сидим на Фонтанке, мир миру - пуст
Ты говоришь мне два слова,
И, отвернувшись,
Блюёшь нежно в куст.
Костя, подолгу мы знали могилы,
На каждой построчно
Стирали «евна»
Чтобы оставить усопших без отчеств,
Зависть нам - словно другая страна.

Костя, твое угловатое тело
Сидит и впадает
предплечьем в мое.
И между нами,
Дай Бог,
Запотело
Общее, тёплое, сука, питьё.
Я не могу больше драться за встречность
Влажненьких губ с полукрасным лицом.
Я как собака. Последняя течка
Тем хороша, что найден мне дом.

Костя, проснись,
на холодном вокзале,
Спишь и ночуешь, и юность горда
Была бы тобою, если б горюя
Ты узнавал как земля тверда,
Но узнаешь, что и пустошь вокзала
Может принять тебя,
может умыть.
Перед и после работы, под сало
С водкой и брюхом,
ты начал стыть.

Костя, мне стыдно сидеть пред тобою,
Стыдно любить,
Стыдно и говорить.
Нет, я не плачу, я просто ною,
Просто стремлюсь забыть.


23.07.2024

Голубка и бык

Моя голубка, верь, однажды
Мой бзык,
Незатыкающийся бзык
Нетерпеливый, к крови жадный,
Он утолит, да утомит своим боданием
По голубиной жажде,
По страданию,
По красному, как приручённый бык,
Скрутившись на корриде
Рогами в хвост, как в трубочку язык.
Он не оставит тебя страждать
И не оставит жить.

Моя голубка, я клянуся,
От каждой тряпки откажусь я,
Ты только кровоточь.
Я обещаюсь, что в тревоге,
И в круглой краткости дороги,
Что я смогу помочь.

За каждым поворотом крылья,
Они пускают в ноздри пар,
Моя голубка, ты же выльешь
Из под пера тугой пожар?

Да к черту крылья, твоё тело
Милей всего в пыли.
Так что гори, пока есть силы,
Я подожду угли.

А если ты захочешь к людям —
Юная тяга, вою — вой —
Давай с тобою не забудем
Как приручал тебя, приблуду
К руке беспушечной рукой,
И ты поверила однажды
Из ангела курьером ставши,
И человек, тебя прогнавший,
Тогда-то был любим тобой.

Не приручайся. Хоть и шире
Овал ноздрей и кровь в глазах,
И в ориентире, но со мной,
В наших округлых догонялках,
Клёкоте склёпанного — страх,
Страх перед смертью будет вечным —
Даст покой.


18.07.2024

Мы говорили о том, как ощущается проблема любви. Территориально - где она расположена? Когда я брошен и обижен, оставлен и немощен, что моё тело выдвигает вперед в поту и в обмане? Даже если я не оставлен, и мои ребра не были раздвинуты для экстракции желаемого из, грудь тянет наплывная и усердная забота. Будто у сердца как у двери есть ручка, тянуть за которую значит не вытянуть никогда. Проблема любви ощущается как обездвиженность. Детский ступор невозможности действия, так как раньше его не случалось. 

Для меня это проблема червя. Интернетный, присуще женский вопрос - ты бы любил меня, если бы я была червем? 

И всегда мне казалось понятность этого вопроса, обнаруженность боли в нём. Когда ты спрашиваешь у другого ты бы любил меня если бы я была червем ты спрашиваешь что если я никогда не смогу преодолеть женский страх перед использованностью, что если я никогда не смогу двигать и действовать своей любовью, что если мое чувство навсегда останется внутренним, и ты не сможешь получать моей любви, если любовь во мне будет таиться и гноиться, будешь ли ты любить меня тогда? Сможешь ли ты любить только лишь зная о взаимности, но не ощущая ее? 

Ты будешь любить меня если любовь, сколько не тяни, всегда будет только во мне? 

Территориальная проблема любви не ограничивается страхом перед тем, что любовь может быть только внутренней. В ней много страха перед неслучившимся — попытки обеспечить себе гарантию, и больше — в нереализованной, иллюзорной оставленности, брошенности, страхе что твой Другой не будет тянуть за ручку зная, что любовь недвижима, ощущать, что для него этого не мало.

Мне нравится, когда болит по новому. В других местах и чётче. Это значит, что не мельчает.

***

Мне снился безоконный страх
И комнат мокрый страх,
Когда пищали трататах
Толчки из пяток в пах.

Они неприкасаемы. Плоть
И путь отделены.
Не сыщешь человека, хоть
Ты стой тут до весны.

Ни стыд, ни дрожь от наготы
Не должен вызывать
Знакомый говор череды
Небрежностей в кровать.

Виляй, волнуй, авторитет
Остатка жрёт часы,
И тонкокожестью нагрет
Иссохший, злой язык.

Отдел миграции


Язык шершавый, спящий, посапывает между нёбом и нёбом, лежит в своей тронутости. Он здесь третий. Его не свергнуть, его не забыть. Он не сильно пахнет рыбой. Свежей и разрезанной. Когда дует ветер, кажется, что его белеющее тело просит тебя прислонить к нему рот. Тебе жалко вялость языка, но от этого он не менее отвратен - жалок как люди в старости. Ведь его тело достанется кому-то, кому он достанется? Язык всегда лежит брюхом кверху. Волосатым рыбьим брюхом. Он свежий. Он ждёт.

С недавних пор я провожу много времени с потерянными людьми. Может, и раньше проводила, но это не было мне ясно. Люди, коверкающие слова на родной лад, ставящие слово под руку полуверному слову, истезающие и себя, и нас нагретым языком ожидания, садятся, хлопают глазами, вытягивают руки с кучкой бумажек, прошедшей города, и, словно дети, просят тебя одобрить что они там насобирали. Между вами пропасть из разных высот зданий, харканий алфавита и обрядов взаимодействия. Они не знают что твой мир им уготовил. И ты не знаешь, но претворяешься, ведь хочешь их успокоить, ведь если кто-то знает, значит у кого-то может всё быть хорошо. Главное заставить свой язык доковылять до слова, которое скажут тебе заранее.

Все люди приезжают зачем-то, хотя легче идти без цели. Когда у тебя есть цель, то в пути ты с ней как с ребёнком. Поглаживаешь, неумело караулишь, оглядываешься, вдруг она от тебя отстала. Под конец пути свою цель нужно нести на руках, да так, что паутинки под коленями синеют. Держишь ее и думаешь, что стоя на месте ничуть не легче держать. И оттого продолжаешь идти, но только когда нет варианта похоронить. С целью не нужно разговаривать. Она вне языка.

Мы можем понять друг друга только через стыд и дрожь. Имена городов не должны вызывать стыд и дрожь, но вызывают. Также, как рассказы о детях, разводах, законах, обо всем, что осталось там, дома, на нашем-своём языке. Здесь образуется немощная субстанция, похожая на общую цель. Хотим ли мы преодолеть боль, когда больно? Или цель просыпается в этом оконченном пути к пониманию? Тут не бывает правильных ответов. Как и когда ты обязан снисходить.

Язык томен. Он свежий, но белый. Он может, но умирает. Язык на грани прикушения. Он машет рукой, когда мы расходимся, в последний раз ломая бескостное, бесхозное тело.

To no one in particular


You walk like a man who tries not to hurry,
So as to keep his little balls between the short uneasy legs.
Calm and sensible, you speak
To punch away any silence —
Misuse our language like a common whore with one too many talents to just suck.
I think if you were to keep a silence
It would squelch with snot.
Such a shame that you have clutched my language
Into your sweaty baby-palms.
Oh short-limbed man, I would much rather
Prefer you take my throat.

Винная песня


В ресторане, или месте, где
Затухает свет также ясно, как
Зачинает дрожь, замечаемую с рук, но
Оседлую в тесноте, покорившись стеснению,
Ты не найдёшь

Чем заткнуть колодец. Сколько ни пей,
Или пей и плачь, прикасаясь
К воде, ее недостаточно. Местный врач
Сказал привыкать к «нигде».

Я считаю, что место
Должно охранять. И морочиться с устью
Засохшего на и излившего с
водосточных губ.
У колодца людей, как пальцев, пять,
И главный направлен вглубь.

Как перед падением, когда
Не падаешь, но
чуть косишься вниз, предвосхищая
Страх, отмеряя дно
Щурым глазом, которому что в небе, что
В руках, всё
Пух и прах, да, всё равно,

Пальцы склоняют головы вниз. Зажим
Сильной руки на строгой длине. На дне
Бороздеет мыс, не стыдясь морщин —
Водосточных ссадин в броне.

Мы глядимся в них. Но не лицами, а
Рукой, прикрывая настырный срам
Второй, также держим две
Навесу, чтобы действовать если
Нахлынет вверх.

Но не нужно было б
Заглядывать вниз в поту,
Если бы твёрдо знали, что всех там ждут,
И ты только оставлен харей
Вниз, чтоб гладь
Колодца могла тебя отражать.

***

Да, мне уже пора,
за порог выходить,
Дверь отворять, пса
уставшего скрипом будить,
Слышать лай, ко сну
Готовиться и курить
Перед сном в окно,
Чтобы не думать о,
Не думать и не бдить.
Пора мне - работа, дом
Кашель, харчок колёс,
Руку отдай - и всё
Попутное не всерьёз,
Что журчало сном
В приготовлении к нему.
Улыбку под скорченным лбом
Для равномерности гну
И не пускаю слюну,
Мне ещё только пора,
А значит - ещё не жду.
Представь новогоднюю ночь
Детства: бенгальский огонь
Тухнет, что есть мочь
Пепел допить. Вонь
Гари, но есть цель.
Целая ночь в году —
Сожженная колыбель,
Которую я жду.
Наутро я чиста,
Отмыленна, только представь,
Как засыпает глиста
Уставшая от нутра.

Изгибы

Мое главное чувство — слабость,
Перенос и отдышка, без зуда
В ногах. Отказ от излишеств
Двигателя, который пылится.
Беззубые ночь и глазницы
Зеркалят спокойных снов.
Спокойно смириться
С поконом веков тянет
Из поясницы к лежбищу всех
Нетронутых дров.
Что-то должно дымиться,
Не возгораясь, чтобы
Не таять, чтобы к земле нагибаясь,
Не касаться верхов.

Перечь, мое юное тело,
Законам сгибания.
Трупным ребёнком
В беспомощном собирании
Рук к полукруглой груди.
По средам я мечтаю,
Что жизнь позади.

И барахлит заикание
В прямости губ и пути.