Питер поёжился, уже раздражённо потирая плечо.
— Зачем ты разбудил меня? — непроизвольно вырвалось из уст мальчика.
— Мне было скучно.
Подумал про себя Питер, но ответить в жизни тоже самое не осмелился. Он снова обратился глазами к Сириусу, который в то время вальяжно устроился на чужой кровати, покачивая ногой. Вот бы Питеру такую самоуверенность.
— Ты должен научиться постоять за себя, — Блэк помедлил, подбирая объяснение, как для неразумного ребенка, — ну, как настоящий мужик.
И тогда мальчик подумал, кто же этот «настоящий» образец. Питер слегка нахмурился, отводя взгляд от Сириуса.
Дом Петтигрю. 1969 год.
Смерть отца произошла давно, тогда, что сам Питер не помнил о нём совершенно ничего. По рассказам матери он был ... настоящим мужчиной. Но она не сказала каким.
С детства крутился вопрос: кто же этот «мужчина» и каким должен быть. Он хотел равняться на кого-то, хотел, чтобы бедная мама гордилась им и не смотрела на других детей с тихими и печальными вздохами. Питер хотел быть кем-то.
Новый человек появился в их доме внезапно. Питер сам не заметил, как стал называть его Фергусом, хотя мама просила называть отцом. Он не замечал. И примера тот человек ему не подавал, работая и работая в городе. Зато дома оставался его сын. Гортран Эстли был тем ещё «озорником», как называл его отец.
— Куда ты полез? — голос крепкого молодого парня раздался в амбаре, когда Питер захотел выйти из подполья, где было холодно и страшно, несмотря на летнюю, удушливую жару. День рождения Питера пошел не по плану, как раз в тот момент, когда он пошел проверить, не лежит ли в погребе консерва, нужная матери на кухне. Старший сводный братец смело закрыл дверь сверху, ничего не сказав, и был доволен. Перепуганный Питер колотил руками по доске, закрывающей погреб, яростно пытаясь открыть. По его щекам начали литься слезы, безвыходное положение и страх сковали изнутри.
— Открой! Гортран, открой! — Он увидел паука и заплакал ещё пуще прежнего, уставший от бесполезных попыток и запуганный, под землёй, в маленьком пространстве.
— Там же не страшно. Или струсил? Не ты ли без разрешения зашел в мою комнату и разболтал мамаше, что я держу при себе маленький, безобидный ножик? Ты знаешь, как тяжело было его достать? Тогда не боялся же.
Питер плакал, не понимая, почему Гортран так злится на него за это. Питер не хотел, чтобы нож забирали, но он так боялся, что однажды ночью он так и останется лежать, а горло будет перерезано этим самым ножом.
Он заколотил отчаянно, царапая о ржавые гвозди пальцы. Многочисленные занозы въелись в его ладони, но в темноте он не мог разглядеть ничего, и только тихие шорохи крысиных лап заставляли его молиться, чтобы кто-нибудь поскорее нашел его и вытащил из жестокой ловушки.
Гортран усмехнулся, обнажив все тридцать два зуба, и отправился гулять, оставив именинника в погребе.
Питер звал мать, останавливаясь только иногда, чтобы перевести дух и прокашляться от вязкой субстанции у него во рту. Он знал, что отсюда она не услышит, но ему было слишком страшно молчать. Слишком страшно услышать топот и скрежет маленьких лап, увидеть что-то, чего он будет бояться сильнее, чем одиночества. Задавившая его серая стена, казалось, вот-вот обрушится, и земля засыплет его окончательно.
— Зачем ты разбудил меня? — непроизвольно вырвалось из уст мальчика.
— Мне было скучно.
Глупо, но честно.
Подумал про себя Питер, но ответить в жизни тоже самое не осмелился. Он снова обратился глазами к Сириусу, который в то время вальяжно устроился на чужой кровати, покачивая ногой. Вот бы Питеру такую самоуверенность.
— Ты должен научиться постоять за себя, — Блэк помедлил, подбирая объяснение, как для неразумного ребенка, — ну, как настоящий мужик.
И тогда мальчик подумал, кто же этот «настоящий» образец. Питер слегка нахмурился, отводя взгляд от Сириуса.
Дом Петтигрю. 1969 год.
Смерть отца произошла давно, тогда, что сам Питер не помнил о нём совершенно ничего. По рассказам матери он был ... настоящим мужчиной. Но она не сказала каким.
С детства крутился вопрос: кто же этот «мужчина» и каким должен быть. Он хотел равняться на кого-то, хотел, чтобы бедная мама гордилась им и не смотрела на других детей с тихими и печальными вздохами. Питер хотел быть кем-то.
Новый человек появился в их доме внезапно. Питер сам не заметил, как стал называть его Фергусом, хотя мама просила называть отцом. Он не замечал. И примера тот человек ему не подавал, работая и работая в городе. Зато дома оставался его сын. Гортран Эстли был тем ещё «озорником», как называл его отец.
— Куда ты полез? — голос крепкого молодого парня раздался в амбаре, когда Питер захотел выйти из подполья, где было холодно и страшно, несмотря на летнюю, удушливую жару. День рождения Питера пошел не по плану, как раз в тот момент, когда он пошел проверить, не лежит ли в погребе консерва, нужная матери на кухне. Старший сводный братец смело закрыл дверь сверху, ничего не сказав, и был доволен. Перепуганный Питер колотил руками по доске, закрывающей погреб, яростно пытаясь открыть. По его щекам начали литься слезы, безвыходное положение и страх сковали изнутри.
— Открой! Гортран, открой! — Он увидел паука и заплакал ещё пуще прежнего, уставший от бесполезных попыток и запуганный, под землёй, в маленьком пространстве.
— Там же не страшно. Или струсил? Не ты ли без разрешения зашел в мою комнату и разболтал мамаше, что я держу при себе маленький, безобидный ножик? Ты знаешь, как тяжело было его достать? Тогда не боялся же.
Питер плакал, не понимая, почему Гортран так злится на него за это. Питер не хотел, чтобы нож забирали, но он так боялся, что однажды ночью он так и останется лежать, а горло будет перерезано этим самым ножом.
Он заколотил отчаянно, царапая о ржавые гвозди пальцы. Многочисленные занозы въелись в его ладони, но в темноте он не мог разглядеть ничего, и только тихие шорохи крысиных лап заставляли его молиться, чтобы кто-нибудь поскорее нашел его и вытащил из жестокой ловушки.
Гортран усмехнулся, обнажив все тридцать два зуба, и отправился гулять, оставив именинника в погребе.
Питер звал мать, останавливаясь только иногда, чтобы перевести дух и прокашляться от вязкой субстанции у него во рту. Он знал, что отсюда она не услышит, но ему было слишком страшно молчать. Слишком страшно услышать топот и скрежет маленьких лап, увидеть что-то, чего он будет бояться сильнее, чем одиночества. Задавившая его серая стена, казалось, вот-вот обрушится, и земля засыплет его окончательно.