[ Ꮛ𝐑𝕀𝕊𝐒 ] 𝐍𝕆ℝ𝐕𝐈𝕂


Гео и язык канала: не указан, не указан
Категория: не указана


ᴀɴ ᴏʀɪɢɪɴᴀʟ ꜰᴇᴍᴀʟᴇ ᴄʜᴀʀᴀᴄᴛᴇʀ ᴄʀᴇᴀᴛᴇᴅ ʙʏ ᴛʜᴇ ʜᴏɴᴇsᴛʏ, ɪɴᴛᴇʟʟɪɢᴇɴᴄᴇ ᴀɴᴅ ᴅᴀᴍɴ sᴛʀᴏɴɢ ʜᴀɴᴅs ᴏꜰ ᴛʜᴇ ᴍᴏsᴛ ᴜɴᴘʀᴇᴅɪᴄᴛᴀʙʟᴇ ᴀɴᴅ ɪɴᴄʀᴇᴅɪʙʟʏ ᴄʜᴀʀᴍɪɴɢ ᴄᴀᴘᴛᴀɪɴ.
𝚟𝚙 𝚊𝚗𝚍 𝚖𝚢 𝚕𝚘𝚛𝚘 — sᴛᴜʀᴍʜᴏɴᴅ | @TooClever_Fox

Связанные каналы

Гео и язык канала
не указан, не указан
Категория
не указана
Статистика
Фильтр публикаций


Прежде оно всегда разговаривало с берегом. Даже в самые тихие часы Лиара слышала, как волны перекатывают камни, будто рассказывают друг другу секреты. Теперь же вода лежала неподвижно, и эта тишина казалась ей неправильной.

— Ты ведь что-то задумало, — сказала девочка, усевшись на мокрый камень.

Море не ответило.

— Я знаю, что ты меня слышишь.

Одна маленькая волна добралась до её ног и тут же отступила.

— Ну и ладно, — буркнула Лиара. — Я всё равно не уйду, пока ты не объяснишь, что случилось.

Она приходила на берег весь следующий день. И ещё один. И ещё. Она рассказывала морю о деревне, о том, как старый пекарь никак не мог позвать свою кошку, и о том, что отец теперь вынужден показывать на себя пальцем, когда хочет, чтобы мать позвала его к ужину.

На четвёртый день море всё-таки заговорило.

— Чего ты хочешь? — спросило оно. Голос звучал так, будто где-то далеко перекатывались камни.

— Чтобы ты вернул людям их имена.

— А кто вернёт мне моё?

Лиара задумалась.

— Как тебя зовут?

Море вздрогнуло. По его поверхности пробежала длинная волна.

— Я не помню.

— Тогда почему ты забрал имена у всех остальных? — нахмурилась девочка.

— Потому что они никогда не спрашивали моего.

— Может, они просто не знали, что у тебя есть имя.

— У всего есть имя, — ответило море. — Люди сами меня этому научили.

Лиара не нашла, что сказать. Она никогда не думала, что море может обижаться. Ей казалось, оно слишком большое, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Но теперь, когда она слушала его низкий голос, ей вдруг стало немного жаль его.

— А ты помнишь, кто дал тебе имя?

— Нет.

— А кто-нибудь другой может помнить?

Море на мгновение замолчало.

— Возможно. Но тебе придётся спросить тех, кто старше меня.

Лиара решила, что это странное замечание. Кто мог быть старше моря? Горы? Звёзды? Разве что само время.

На следующее утро она отправилась к маяку. Там жил старый смотритель, который знал множество историй о кораблях, бурях и дальних землях. Лиара спросила его, не слышал ли он когда-нибудь о том, как море получило своё имя.

Смотритель долго чесал бороду, а потом покачал головой.

— Я слышал много историй, девочка. Но море старше всех, кто их рассказывал. Если оно забыло своё имя, тебе стоит спросить у ветра. Он видел мир прежде, чем люди научились строить корабли.

— А где его найти?

— Везде, где он захочет быть. Но если тебе повезёт, он сегодня заглянет к старому дубу на холме. Он любит играть с его листьями.

Лиара поблагодарила смотрителя и побежала на холм.

Ветер действительно был там. Он гонял по траве сухую листву, раскачивал ветви и пытался стащить с девочки платок.

— Ветер! — крикнула Лиара. — Мне нужна твоя помощь!

— Всем что-нибудь нужно, — весело ответил он. — Одним попутный ветер, другим прохлада, третьим — чтобы я наконец перестал хлопать ставнями. А чего хочешь ты?

— Мне нужно узнать настоящее имя моря.

Ветер вдруг перестал играть с листьями.

— Зачем?

— Оно забрало имена у всех людей, потому что само забыло своё.

Ветер медленно опустился на траву, и листья вокруг девочки замерли.

— Аэвар, — произнёс он наконец.

Лиара повторила слово, стараясь запомнить его.

— А что оно значит?

— Тот, кто слышит. Я дал ему это имя, когда оно было ещё совсем молодым. Оно умело слушать каждого, кто приходил к нему. Особенно тех, кому больше не с кем было поговорить.

— Почему же оно забыло?

— Потому что слишком долго никто не произносил его вслух. А имя, которое не звучит, однажды может забыться даже тем, кому принадлежит.

Лиара уже собралась бежать обратно к берегу, но ветер остановил её.

— Подожди. Знать имя недостаточно. Море должно его услышать.

— Но я же могу просто крикнуть его!

— Можешь. Только море услышит звук, а не смысл. Ты должна понять, почему это имя принадлежит ему. Иначе оно снова забудется.

— А как мне это сделать? — задумалась Лиара, посмотрев на ветер.

Ветер улыбнулся, и дуб зашумел листвой.

— Послушай его так, как оно когда-то слушало других.

Лиара вернулась к берегу, когда солнце уже начало садиться. Она села на свой любимый камень и долго смотрела на воду. Море было неподвижным, словно ждало, что она уйдёт.

— Я узнала твоё имя, — сказала девочка.

Волны едва заметно дрогнули.

— Но прежде чем я назову его, я хочу, чтобы ты кое-что вспомнило.

— Что именно?

— Всё, что ты когда-либо слышало.


— Я помню тысячи бурь, тысячи кораблей и тысячи голосов! — рассердилось море.

— Тогда расскажи мне хотя бы одну историю.

Море молчало так долго, что Лиара решила, будто оно больше не станет с ней разговаривать. Но наконец вода зашевелилась, и из глубины поднялся тихий, хрипловатый голос.

Море рассказало ей о маленькой лодке, которая потерялась в тумане, но всё же добралась до дома. О старом рыбаке, который каждый вечер пел одну и ту же песню, чтобы его жена знала, что он возвращается. О мальчике, который бросил в воду деревянную игрушку, потому что хотел подарить морю хоть что-нибудь своё.

Оно рассказывало долго, и Лиара слушала. Она не перебивала, не торопила его и не пыталась угадать, чем закончится каждая история. Иногда она задавала вопросы, а иногда просто сидела рядом, опустив ноги в холодную воду. И чем дольше море говорило, тем спокойнее становились волны.

Когда на небе появились первые звёзды, Лиара наконец поняла.

— Аэвар, — произнесла она.

Море вздрогнуло.

— Тот, кто слышит, — добавила девочка. — Это твоё имя. Ветер дал его тебе, потому что ты всегда слушало других. И даже когда люди забыли спросить, как тебя зовут, ты всё равно продолжало слушать их.

Долгое время море не отвечало. Потом по его поверхности пробежала волна, мягкая и тёплая, и коснулась берега у самых ног Лиары.

— Я вспомнило, — прошептало оно.

И в ту же секунду над водой вспыхнули тысячи маленьких огней. Они поднялись из глубины, закружились в воздухе и разлетелись по всему побережью. Каждый огонёк нашёл своего человека и вернул ему утраченное имя.

Мать снова смогла позвать сына. Старый рыбак обнял своего товарища и произнёс его имя так громко, что чайки испуганно взлетели с крыш. На вывесках появились буквы, а старые песни обрели свои слова.

Люди радовались и благодарили друг друга, но никто из них так и не узнал, что произошло на берегу той ночью.

На следующее утро Лиара пришла к морю снова.

— Ты больше не будешь забирать имена? — спросила она.

— Не буду.

— Даже если люди опять забудут спросить твоё?

— Я не стану забирать их имена. Но, возможно, однажды мне снова захочется, чтобы кто-нибудь меня выслушал.

— Тогда рассказывай свои истории. Я буду приходить. — улыбнулась девчушка.

С тех пор она навещала море каждый вечер. Иногда оно рассказывало ей о далёких странах, иногда вспоминало старые корабли, а иногда просто молчало, и Лиара молчала вместе с ним.

Говорят, именно поэтому море никогда не бывает совершенно тихим. Даже в безветренную ночь оно шепчет что-то берегу, перебирает камешки и вздыхает у скал. Оно всё ещё несёт свои сказания, надеясь, что найдётся кто-нибудь, кто захочет их услышать. А моряки с тех пор никогда не называют его безымянным. Даже придумали десяток новых имён, обособляя любовь моря к истории.

Одно дошло и до нас. Море, несущее истину — Истиноморе.

И если однажды ты придёшь к берегу, когда вокруг никого не будет, и расскажешь морю что-нибудь, о чём давно хотел кому-то поведать, прислушайся к волнам. Возможно, оно ответит тебе.

Только не забудь спросить, как его зовут.


⭐     📏📏📏𝐄𝐫𝐢𝐬𝐬 𝐍𝐨𝐫𝐯𝐢𝐤📏📏📏


⭐    🌟 🌼🌼🌼 🌼🌼🌼 🌼🌼🌼❗🌟
⭐⭐⭐      #𝚜𝚝𝚘𝚛𝚢 😊#𝚝𝚊𝚕𝚎

Давным-давно, когда корабли ещё не умели находить дорогу по звёздам, а люди боялись заходить в воду глубже, чем по пояс, море было совсем другим.

Оно не знало штормов, не поднимало высоких волн и никогда не глотало корабли. Оно раскинулось между берегами, тихое и прозрачное, позволяя солнцу заглядывать в самую глубину. Рыбы плавали в нём, словно птицы в небе, ракушки росли на камнях, а ветер по вечерам приносил с дальних островов запах незнакомых цветов.

Тогда у моря было имя.

Его подарил ему ветер, который в те времена ещё не умел выть в трубах и срывать крыши с домов. Он был молодым, любопытным и любил путешествовать. Однажды ветер забрёл в долину, где среди высоких гор бил родник. Вода в нём была холодной и чистой. Ветер так долго играл с ней, что родник переполнился, потёк вниз по склонам и добрался до большой впадины между холмами.

Так появилось море.

Ветер навещал его каждый день. Приносил семена, опавшие листья, птичьи перья и рассказы о землях, которые видел во время своих странствий. Море слушало его и запоминало каждое слово. Оно помнило, где зацвели первые яблони, на какой горе выпал первый снег и под каким деревом однажды уснул усталый путник.

— Ты помнишь всё, — удивлялся ветер.

— Не всё, — отвечало море. — Только то, что мне дорого.

Тогда ветер назвал его Аэваром. На древнем языке это означало «тот, кто слышит».

Море полюбило своё имя. Оно спрятало его глубоко под водой, рядом с первыми ракушками и гладким камнем, который ветер однажды принёс ему в подарок.

Но годы шли. На берегах появились люди. Они строили дома, разводили костры, ловили рыбу и постепенно научились выходить в море на деревянных лодках. Они давали имена островам, заливам, мысам и проливам. Назвали ветры, звёзды и созвездия. Даже придумали сотни слов для волн — маленьких и больших, спокойных и сердитых.

Только у самого моря имени никто не спрашивал.

— Эй, море! — кричали рыбаки, собираясь на промысел.

— Тихое море, не подведи нас! — просили торговцы перед долгим путешествием.

— Проклятое море! — ругались моряки, возвращаясь домой без улова.

Море слушало их и ждало. Оно надеялось, что однажды кто-нибудь захочет узнать, как его зовут.

Но никто не спрашивал.

Поначалу море не обижалось. Оно было старым и терпеливым, а люди казались ему существами занятными, хоть и слишком поглощёнными собственными делами. Но с каждым годом оно всё хуже помнило голос ветра, его рассказы и даже звучание собственного имени. Ведь имя, которое никто не произносит, со временем начинает забываться.

И вот однажды море проснулось и обнаружило, что больше не помнит, как его зовут.

Оно искало имя среди ракушек, перебирало камни на дне, спрашивало у рыб и даже пыталось поймать ветер своими волнами. Но никто не знал ответа. Ветер давно улетел за дальние горы и с тех пор не возвращался.

Тогда море рассердилось.

— Если никто не помнит моего имени, — сказало оно, — значит, людям не нужны и их собственные.

И в ту же ночь море забрало все имена.

Утром жители прибрежных деревень обнаружили, что больше не могут назвать друг друга. Мать звала сына, но вместо его имени с губ срывался лишь тихий вздох. Старый рыбак смотрел на товарища, с которым провёл в море полжизни, и не мог вспомнить, как к нему обратиться. На вывесках лавок остались пустые строки, а из старых песен исчезли слова, которые прежде звучали громче всего.

Люди по-прежнему узнавали друг друга. Помнили лица, привычки, любимые блюда и даже старые обиды. Но стоило попытаться произнести чьё-нибудь имя, как оно исчезало из памяти, будто его никогда и не существовало.

А море молчало.

В одной маленькой деревне у самого берега жила девочка по имени Лиара. Она была дочерью рыбака и знала море лучше, чем многие взрослые. По утрам собирала ракушки, по вечерам помогала отцу чинить сети, а в особенно ветреные дни забиралась на старый маяк, чтобы смотреть, как волны спорят со скалами.

Когда исчезли имена, Лиара испугалась не так сильно, как остальные. Она лишь заметила, что море больше не шумит по ночам.


Папа — фьерданец. Он никогда не пытался сделать меня виноватой в том, что я унаследовала от мамы, но опасность понимал лучше меня. Иногда его осторожность бесила до слёз. Мне хотелось, чтобы он просто доверился мне, разрешил самой решать, куда идти и что делать. А он всё проверял, переспрашивал и требовал держаться поближе. Я злилась, хлопала дверьми, полдня не разговаривала с ним, но стоило ему надолго уйти с корабля, как я начинала прислушиваться к каждому шагу на палубе.

Вот такая я замечательная и совершенно последовательная дочь.

Мне кажется, папа и не подозревает, как много всяких мелочей я за ним подмечаю. Его недовольное лицо над бумагами, привычку тереть переносицу, когда он вымотан, и то, как он незаметно подкладывает мне кусок получше, а на мои благодарности только отмахивается: сам, мол, не собирался его есть.

Стоит ему спросить, всё ли у меня хорошо, как я уже готова вывалить на него всё, что накопилось за день, включая то, о чём ещё минуту назад предпочитала молчать. И пусть попробует только рассердиться — я ведь сама напросилась, а потом ещё и обижусь. Я вообще-то уже взрослая и вполне способна обходиться без папиного внимания. По крайней мере, именно это я обычно и пытаюсь доказать. Но когда он возвращается на корабль, мне снова хочется крутиться где-то поблизости, рассказывать ему всякие глупости и время от времени заглядывать в его бумаги, за что меня, разумеется, прогоняют. Мне даже необязательно, чтобы он отвлекался от своих дел. Достаточно просто знать, что он здесь, а я могу в любой момент подойти к нему и начать болтать.

Мы с ним похожи куда сильнее, чем я готова признавать вслух. Оба упрямые, оба не любим уступать, оба можем испортить целый день из-за одного неудачного разговора. Я хочу, чтобы он позволял мне больше, он хочет, чтобы я реже ввязывалась в неприятности. Иногда нам проще разойтись по разным концам корабля и не пересекаться. Но если мне страшно, я хочу к папе. Если случается что-то хорошее, мне хочется первым делом рассказать ему. А если я нахожу что-нибудь интересное, то уже представляю, как он будет рассматривать находку, хмуриться и задавать свои бесконечные вопросы.

В общем, папа у меня сложный человек. Ворчит больше, чем разговаривает, подозревает всех подряд и, если уж решил что-то для себя, переубедить его почти невозможно. Иногда мне кажется, что он скорее пойдёт на дно вместе со своим решением, чем согласится, что был неправ. И это ужасно раздражает. Но я всё равно люблю его, даже когда хочется запереться в каюте и не видеть его хотя бы пару часов.

Не знаю, каким должен быть хороший отец по чужим меркам, да и не особенно хочу разбираться. Мне вполне хватает своего. Он не идеальный, я тоже не подарок, и мы оба регулярно доводим друг друга до белого каления. Но если бы мне предложили выбрать другого, я бы даже не стала всерьёз задумываться.

Разве что уточнила бы, умеет ли тот признавать свою неправоту. Просто из любопытства, конечно.


⭐     📏📏📏𝐄𝐫𝐢𝐬𝐬 𝐍𝐨𝐫𝐯𝐢𝐤📏📏📏

122 0 0 27 32

⭐        🤩🤩🩵🩵🩵🩵🩵🩵🤩🤩
⭐⭐⭐      #𝚖𝚎𝚖𝚘𝚒𝚛 😊#𝚕𝚘𝚛𝚎

Я несомненно люблю папу. До желания иногда запустить в него подушкой, если бы у нас на корабле водились лишние. Но это не значит, что с ним легко. Особенно если тебе вздумалось сделать что-нибудь по-своему, а у него на этот счёт уже имеется собственное мнение. И, что самое ужасное, его мнение почему-то всегда должно иметь решающее значение. Представляете наглость?

Папа умеет испортить мне настроение одним словом. Иногда даже не словом, а взглядом. Я могу прийти к нему с прекрасной идеей, уже заранее представить, как именно всё устрою, и даже мысленно отпраздновать победу, а он посмотрит на меня поверх своих бумаг и скажет: «Нет». Просто нет. Ни тебе обсуждения, ни попытки выслушать до конца, ни малейшего уважения к моим страданиям. Особенно обидно, когда я ещё даже не успела рассказать, что именно собиралась сделать.

— Ты хотя бы спросишь, что я хотела?

— Нет.

Вот как с ним жить?

Я могу дуться на него до самого вечера, демонстративно не разговаривать и смотреть так, будто он совершил преступление против всего моего рода. Папа обычно выдерживает это с совершенно неприличным спокойствием. Иногда спрашивает, буду ли я ужинать. Я отвечаю отказом, и через какое-то время обнаруживаю рядом еду. Он не смотрит в мою сторону, не пытается помириться и не говорит, что был неправ. Просто оставляет тарелку и уходит.

Это нечестный приём. Как можно продолжать сердиться на человека, который помнит, что ты любишь, и приносит это тебе, даже когда ты ведёшь себя как последняя дрянь? Я, между прочим, стараюсь. Иногда мне даже удаётся не улыбнуться ему вслед.

Папа не из тех отцов, которые будут весь день обнимать тебя, целовать в макушку и говорить, какая ты у них замечательная. Если я попрошу его об этом, он, скорее всего, посмотрит на меня с подозрением.

— Пап, ты меня любишь?

— А что случилось?

— Ничего не случилось!

— Тогда зачем спрашиваешь?

И ведь он не издевается. По крайней мере, не всегда. В его представлении любовь не требует ежедневного объявления, она и так должна быть понятна. Мне, конечно, хотелось бы иногда поспорить с этой его теорией, но я итак знаю, что он меня любит. Не потому, что он однажды усадил меня напротив и произнёс нечто трогательное. Такого разговора у нас, кажется, не было никогда. Я знаю это по другим вещам.


Он замечает, когда я мёрзну, даже если я сама ещё не успела пожаловаться, и непременно ворчит, если я пропускаю обед. Причём сколько бы я ни уверяла его, что уже ела, папу почему-то не провести. С пуговицами на моей одежде у него тоже свои отношения. Стоит одной расстегнуться, как он тут же принимается её поправлять, словно от этого зависит судьба всего корабля. А если я заболею, то о спокойной жизни можно забыть. Папа приносит лекарства, запрещает вставать и несколько раз за вечер заглядывает проверить, не стало ли мне хуже. Попробуй только подняться с постели раньше времени — и получишь такой взгляд, будто решила погубить весь экипаж. Объяснить Ингу Норвику, что обычная простуда не требует капитанского надзора, практически невозможно.

Он никогда не запрещал мне быть похожей на маму. Не стыдился моей силы, не пытался сделать вид, будто её нет. Но стоило нам оказаться среди чужих людей, как всё менялось. Никаких экспериментов при посторонних, никаких разговоров о даре. Я могла сколько угодно убеждать его, что прекрасно справлюсь сама, но он оставался непреклонен.


— Он ничего не видел, — возмущалась я.

— Ты не знаешь.

— А ты знаешь?!

— Эрисс.

Ненавижу, когда он произносит моё имя таким тоном. Особенно потому, что обычно после этого спор заканчивается, а я остаюсь со своей правотой на руках и совершенно не представляю, куда её деть.


Подле неё мне всегда хотелось работать над собой. Пускай она и никогда не говорила мне, какой я должна быть, мне было достаточно её примера. Я отчаянно стремилась быть похожей на неё. Поэтому с упрямством сухой губки впитывала каждое действие мамы: я с восторгом смотрела, как она работала, внимательно слушала, как разговаривала с отцом, как смеялась над его привычками и всё равно оставалась рядом.

А ещё мама любила золото.

Тогда я не понимала почему. Для неё оно было каким-то особенным материалом, слишком мягким и слишком красивым, чтобы относиться к нему так же, как к остальному металлу. Она могла долго выбирать кусок, проверять его пальцами, рассматривать на свету, прежде чем наконец решить, что именно из него сделать. Однажды она сказала мне:

— Золото хорошо помнит тепло.

Я спросила, откуда она это знает, но ответа не последовало. И снова эта её загадочная улыбка!

Со временем я привыкла к тому, что у мамы есть свои тайны. Наверное, поэтому мне до сих пор кажется, что я знаю о ней очень много и одновременно почти ничего.

Я помню её руки. Помню голос. Помню, как она смеялась, когда я пыталась изображать взрослую и важную. Помню то, как она иногда специально меняла конец историй, если замечала, что я уже догадалась, чем всё закончится.

И ярче всего я помню то, что рядом с ней мне никогда не казалось, будто я слишком маленькая. Она разговаривала со мной как с равной. Даже когда я несла полную чушь.

Так меня и научили уважать собеседника. Ну или хотя бы делать вид…


⭐ 📏📏📏𝐄𝐫𝐢𝐬𝐬 𝐍𝐨𝐫𝐯𝐢𝐤📏📏📏


⭐    🤩🤩🩵🩵🩵🩵🩵🩵🤩🤩
⭐⭐⭐ #𝚖𝚎𝚖𝚘𝚒𝚛 😊#𝚕𝚘𝚛𝚎

О маме мне всегда было проще говорить, чем об отце. Наверное, потому что отец умел превращать любое воспоминание в историю, а мама — в ощущение. Я не помню ни одного её рассказа, который начинался бы словами «когда я была маленькой». Зато прекрасно помню, как она сидела у иллюминатора, перебирала что-нибудь в руках и могла внезапно сказать: «А знаешь, однажды на одном острове…» — после чего я уже понимала, что ближайшие полчаса спать никто не будет.

Мама вообще любила истории. Особенно те, в которых всё начиналось совершенно обыкновенно, а заканчивалось так, что нормальный человек после такого предпочёл бы несколько дней не выходить из дома. Я, разумеется, слушала с огромным интересом, потому что уже тогда была достаточно умной, чтобы понимать: если Сирша начинает рассказывать что-то с таким выражением лица, значит, сейчас будет интересно. И достаточно глупой, чтобы каждый раз спрашивать: «А что было потом?»

Наверное, именно из-за неё я с детства привыкла задавать слишком много вопросов. Мама не сердилась на них. По крайней мере, на большинство. Она могла устало вздохнуть, отложить работу и объяснить всё ещё раз, даже если до этого объясняла уже трижды. Но готового ответа почти никогда не давала. Если я спрашивала, почему железо ведёт себя определённым образом, она могла ответить встречным вопросом. Если я хотела узнать, почему одна вещь поддаётся воздействию Малой науки легче другой, мама не спешила рассказывать. Она заставляла меня самой почувствовать разницу.

В детстве меня это ужасно раздражало. Я считала, что если мама знает ответ, то почему бы ей просто не сказать его? Зачем заставлять маленькую девочку думать о каких-то свойствах металла, когда гораздо интереснее было смотреть, как отец пытается пришвартоваться, ругаясь на ветер?

Для мамы железо никогда не было просто железом. Любой кусок имел свою историю: где его нашли, сколько он пролежал под дождём, как его нагревали, чем били, где он однажды треснул и почему после этого стал вести себя иначе. Мне тогда казалось, что она придумывает половину этих вещей. Металл не мог помнить. Металл не мог быть упрямым. Металл уж точно не мог «обидеться», как однажды заявила мама, когда я попыталась починить старую дверную петлю.

— Она сломалась, — сказала я.

— Нет.

— Я вижу, что сломалась.

— А я вижу, что ты её обидела.

Подняв брови, я взглянула на петлю, а затем перевела изумлённые глаза на маму.

— Это железо.

— И?

— Железо не умеет обижаться.

Я всё-таки извинилась — просто мама смотрела на меня слишком серьёзно. Петля после этого заработала. «Совпадение», — подумала я. «Наука прошла успешно», — подумала мама.

Думая о маме, я первым делом вспоминаю её смех — она была той ещё хохотушкой. Такой смешливой я её и запомнила. С рыжими волосами, которые постоянно лезли в лицо, и руками, испачканными после работы. Она могла часами сидеть над сущей мелочью, совершенно забывая о времени. Порой я устраивалась рядом, чтобы просто молча побыть возле неё. Просто сидеть. Правда, долго молчать я всё равно не умела…

— Мам.

— М-м?

— А почему море солёное?

— Не знаю.

— Ты правда не знаешь? — сощурилась я.

— Правда.

— А папа знает?

— Спроси у него.

Я шла искать отца, получала длинное объяснение про море, ветер, воду и ещё несколько вещей, которые мне было совершенно неинтересно знать, возвращалась обратно и обнаруживала, что мама уже улыбается.

— Ты специально меня отправила?

— Конечно.

— Зачем?

— Хотела пять минут тишины.

Я обижалась примерно на тридцать секунд. Потом снова садилась рядом.

У мамы было удивительное терпение к моему характеру. Она никогда не пыталась сделать меня удобнее. Если я упрямилась, она не ломала моё упрямство — заставляла меня понять, куда именно я его направляю. Если я ошибалась, не спешила исправлять меня сама. Иногда просто ждала, пока я замечу ошибку.


Они тайно обвенчались на какой-то полуразвалившейся посудине, которую папа гордо именовал кораблём, и объявили своей единственной родиной море. Море, к счастью, не спрашивало у них документы и не проверяло кровь на наличие дара. Отец учил маму навигации (хотя мама любила утверждать, что он путал юг с юго-западом), а та в свою очередь учила его тому, что железо — это не просто холодный мёртвый груз, а штука, с которой можно договориться. Они контрабандили понемногу, виртуозно обходя крупные военные порты Фьерды, и были совершенно уверены, что обвели весь мир вокруг пальца.

Они создали свой собственный, идеальный закрытый мирок на этой скрипящей палубе. Идиллия продолжалась ровно до тех пор, пока на свет не появилась я — унаследовавшая от матери её дар, а от отца — упрямый фьерданский лоб, ну и в придачу к этому — порцию их общих проблем с законом.

Папа всегда обрывает эту историю на самом интересном месте, демонстративно закручивая флягу и делая вид, что ему срочно нужно проверить состояние киля. Он терпеть не может вспоминать, как их весёлая контрабандная сказка превратилась в суровую реальность, где за ними по пятам начали ходить враждебные патрули. Но этот кусок я уже прекрасно помню сама, без их романтических приукрашиваний.

Впрочем, до моих собственных воспоминаний нам ещё нужно доплыть…


⭐  📏📏📏𝐄𝐫𝐢𝐬𝐬 𝐍𝐨𝐫𝐯𝐢𝐤📏📏📏

339 0 0 20 32

⭐⭐ 🤩🩵🩵🩵🩵🩵🩵 🩵🩵🤩
⭐⭐⭐⭐ #𝚖𝚎𝚖𝚘𝚒𝚛 😊#𝚕𝚘𝚛𝚎

Если спросить отца, как он встретил мою мать, он обязательно начнёт с моря.

Отец вообще любит начинать с моря. Будто оно присутствовало при каждом важном событии его жизни и теперь обязано подтвердить его версию событий. Шторм, корабль, Лефлин, какой-нибудь особенно неприятный случай — всё это обязательно появится в рассказе, прежде чем он доберётся до самого главного.

Обычно в этот момент мама откладывала шитьё, подпирала кулаком щёку и начинала улыбаться так, что у отца сразу сбивалось дыхание. И тогда их общая память окончательно раскалывалась надвое.

Если верить отцу, всё произошло именно так.
Если верить маме — папа преувеличил раза в три.

Я, конечно, киваю с самым благочестивым видом, когда они в очередной раз пускаются в воспоминания, но про себя каждый раз пересчитываю коэффициент родительского пафоса. По фьерданской версии, Инг Норвик был непогрешимым, суровым матросом торгового флота, который праведно молился Джелю, пока судьба не столкнула его с рыжеволосой богиней на причале Блуждающего острова. По маминой версии — папа тогда был неотёсанным сухопутным медведем в засаленной серой куртке, от которого за версту разило дешёвым фьерданским элем и селёдкой.

Истина, как обычно, где-то посередине. И, подозреваю, она гораздо сильнее пахнет портовой грязью, чем они пытаются мне преподнести.

Блуждающий остров в папиных байках предстаёт чуть ли не священным местом их роковой встречи. На самом же деле это была обычная каэльская дыра, где швартовались самые грязные посудины Истиноморя. Отец утверждает, что мама стояла у самого края пирса, озаряя весь порт своей неземной красотой, и безуспешно пыталась отбиться от обнаглевшего местного чиновника. Каэльцы, как известно, славятся своими дикими суевериями насчёт гришей, а у почему-то подозрительной в тот момент Сирши Ван Глен в карманах гулял только вольный ветер — внимание привлекла, а откупиться нечем.

В этот момент, по словам отца, в нём проснулся благородный рыцарь. Он якобы лёгким движением плеча отодвинул в сторону двух вооружённых клерков, выхватил из-под куртки плотную пачку припрятанных бумажных банкнот — все свои сбережения за полгода плавания, — звучно шлёпнул ими по столу и громовым голосом заявил, что забирает эту девушку с собой.

Когда мама доходит до этого момента в папином исполнении, она обычно закатывает глаза так сильно, что я боюсь, они у неё не вернутся обратно. По её словам, этот «благородный рыцарь» просто стоял неподалёку, разинув рот от вида её рыжих волос, спотыкался о собственные сапоги и заикался так отчаянно, что портовые стражники приняли его за полоумного бродягу. Деньги он не швырял, а судорожно выковыривал из дырявого кармана, трясущимися руками порвав пару крупных купюр и уронив ещё половину в прибрежную жижу, а потом сам же ползал на коленях, пытаясь всё собрать под мамин вежливый кашель.

Но самое весёлое началось, когда они поднялись на борт. Потому что «заморская девчонка», ради которой отец потратил последние банкноты, оказалась с сюрпризом. Сюрприз заключался в том, что Сирша Ван Глен была гришом-фабрикатором. Из тех самых каэльцев, которые в своих краях скрывали силу под гнётом жутких поверий, но мама скрываться не любила. Она гордилась своим даром и могла одним щелчком пальцев заставить заклинившую пушку выстрелить, а стальной трос — срастись обратно.

Для правильного фьерданца вроде моего папы это был прямой билет в ад. На его родине гришей считают демонами и без лишних разговоров отправляют на костёр дрюскелей. Любой нормальный матрос из Фьерды, заметив, что девица рядом с ним касанием плавит металл, запер бы её в трюме и сдал первому же патрулю. Но отец к тому моменту, видимо, окончательно лишился остатков рассудка. Он выбрал не костёр для мамы, а бунт против собственного капитана и побег.


#️⃣📏📏🤩🤩🤩🤩🤩 🤩🤩🤩🤩🤩🤩📏📏
🈁🈁🈁#️⃣🐋🐋🐋🐋🐋🐋🐋🐋🐋

Если долго жить на воде, начинаешь замечать, что у каждой вещи есть свой голос. Дерево стонет от усталости, паруса тяжело вздыхают, ловя попутный ветер, а металл… металл говорит тише всех, но его песня — самая чистая.

Но чтобы её уловить, нужно уметь доверять темноте.


Большинство видит в стальной обшивке корабля лишь холодную броню, мёртвую преграду между человеком и бездной. Но для мастера Малой науки сталь — это живая ткань. В тёмных трюмах и на залитых солью палубах можно услышать, как дрожат молекулы в переборках под ударами шторма, почувствовать скрытое напряжение в железных якорных цепях и безошибочно угадать, в каком именно месте титан готов дать трещину.

🈁🈁🈁 #️⃣📏📏📏📏📏📏📏📏

Здесь не нужны кузнечные горны или тяжёлые молоты, чтобы подчинить себе эту силу. Достаточно просто протянуть руку, прислушаться к едва уловимому шёпоту и позволить металлу вспомнить, что когда-то он был частью гибкой, податливой земли.

А прежде чем взойти на палубу, сверьтесь с компасом.


🈁🈁 🤩Добро пожаловать на борт.🤩

🈁🈁🈁#𝚗𝚘𝚗𝚌𝚊𝚗𝚘𝚗 😊 #𝚘𝚘𝚌 😊#𝚜𝚝𝚘𝚛𝚢
🈁🈁🈁🈁🈁 #𝚖𝚎𝚖𝚘𝚒𝚛😊#𝚕𝚘𝚛𝚎

🩵Я не пишу полноценный сюжет. Я повествую о моей жизни до того, как в неё ворвался наглый, амбициозный и слишком самоуверенный попугай капитан. Здесь не будет километрового списка моих друзей, врагов, семьи или чего там ещё напридумывали. Вся слава отдаётся лишь читателям.

sᴛᴜʀᴍʜᴏɴᴅ | ᴍᴀʀᴇɴᴀ ɢʀɪᴍ | ʜᴇʀᴇᴛɪᴄʜᴋᴀ | ᴋᴀᴢ ʙʀᴇᴀᴋᴇʀ |
🤍ʀᴜᴅᴏʟᴘʜ ʟᴜᴛᴛᴇʀ | ᴍᴀᴛᴛʜɪᴀs ʜᴇʟᴠᴀʀ | ɢᴇɴʏᴀ sᴀꜰɪɴ |
sʜɪᴢᴜ ɴᴀᴋᴀᴍᴜʀᴀ | ???

🩵Никакого взаимного пиара. Я — творение Штурмхонда, а значит и за погружение в мою истину отвечает он.

🩵А связь со мной можно поддерживать в комментариях, если вы, конечно, считаете, что я достойна видеть ваш настоящий облик. Для тех, кто прячется, оставляю ссылку на анонимный бот ;)


🈁🈁🈁 🤩📏📏📏📏📏📏📏📏

311 0 3 30 21
Показано 9 последних публикаций.