Библиотека Здравомыслящего

Часть 3.

– Послушайте, – говорю я, – везде, где я бываю, я встречаю затруднения с медицинскими обществами. Я не занимаюсь практикой, но для спасения вашей жизни я, пожалуй, применю к вам психический метод, если вы, как мэр, посмотрите сквозь пальцы на отсутствие у меня разрешения.

– Разумеется, – говорит он. – Только начинайте скорее, доктор, а то я снова чувствую жестокие приступы боли.

– Мой гонорар двести пятьдесят долларов, – говорю я, – излечение гарантирую в два сеанса.

– Хорошо, – говорит мэр, – заплачу. Полагаю, что моя жизнь стоит этих денег.

Я присел у кровати и стал смотреть на него в упор.

– Теперь, – сказал я, – отвлеките ваше внимание от вашей болезни. Вы здоровы. У вас нет ни сердца, ни ключицы, ни лопатки, ни мозгов – ничего. Бы не испытываете боли. Признайтесь, что вы ошиблись, считая себя больным. Ну, а теперь вы, не правда ли, чувствуете, что боль, которой у вас никогда не бывало, постепенно уходит от вас.

– Да, доктор, черт возьми, мне и в самом деле стало как будто легче, – говорит мэр. – Пожалуйста, продолжайте врать, что я будто бы здоров и будто бы у меня нет этой опухоли в левом боку. Я уверен, что еще немного, и меня можно будет приподнять в постели и дать мне колбасы с гречишной булкой.

Я сделал еще несколько пассов.

– Ну, – говорю я, – теперь воспалительное состояние прошло. Правая лопасть перигелия уменьшилась. Вас клонит ко сну. Ваши глаза слипаются. Ход болезни временно прерван. Теперь вы спите.

Мэр медленно закрывает глаза и начинает похрапывать.

– Заметьте, мистер Тидл, – говорю я, – чудеса современной науки.

– Бидл, – говорит он. – Но когда же вы назначите второй сеанс для излечения дядюшки, доктор Пу-Пу?

– Воф-Ху, – говорю я. – Я буду у вас завтра в одиннадцать утра. Когда он проснется, дайте ему восемь капель скипидара и три фунта бифштекса. Всего хорошего.

На следующее утро я пришел в назначенное время.

– Ну, что, мистер Ридл, – сказал я, как только он ввел меня в спальню, – каково самочувствие вашего дядюшки.

– Кажется, ему гораздо лучше, – отвечает молодой человек.

Цвет лица и пульс у мэра были в полном порядке. Я сделал второй сеанс, и он заявил, что последние остатки боли у него улетучились.

– А теперь, – говорю я, – вам следует день-другой полежать в постели, и вы совсем поправитесь. Ваше счастье, что я очутился здесь, на вашей Рыбачьей Горе, мистер мэр, так как никакие средства, известные в корнукопее и употребляемые официальной медициной, не могли бы вас спасти. Теперь же, когда медицинская ошибка обнаружена, когда доказано, что ваша боль самообман, поговорим о более веселых материях – например, о гонораре в двести пятьдесят долларов. Только, пожалуйста, без чеков. Я с такой же неохотой расписываюсь на обороте чека, как и на его лицевой стороне.

– Нет, нет, у меня наличные, – говорит мэр, доставая из-под подушки бумажник; он отсчитывает пять бумажек по пятидесяти долларов и держит их в руке.

– Бидл, – говорит он, – возьмите расписку. Я пишу расписку, и мэр дает мне деньги. Я тщательно прячу их во внутренний карман.

– А теперь приступите к исполнению ваших обязанностей, сержант, – говорит мэр, ухмыляясь совсем как здоровый.

Мистер Бидл кладет руку мне на плечо.

– Вы арестованы, доктор Воф-Ху, или, вернее, Питерс, говорит он, – за незаконные занятия медициной без разрешения властей штата.

– Кто вы такой? – спрашиваю я.

– Я вам скажу, кто он такой, – говорит мэр, приподнимаясь на кровати как ни в чем не бывало. – Он сыщик, состоящий на службе в Медицинском обществе штата. Он шел за вами по пятам, выслеживал вас в пяти округах и явился ко мне третьего дня, и мы вместе придумали план, чтобы вас изловить. Полагаю, что отныне ваша практика в наших местах кончена раз навсегда, господин шарлатан. Ха, ха, ха! Какую болезнь вы нашли у меня? Ха, ха, ха! Во всяком случае не размягчение мозга?

– Сыщик! – говорю я.

– Именно, – отвечает Бидл. – Мне придется сдать вас шерифу.

– Ну, это мы еще посмотрим! – говорю я, хватаю его за горло и чуть не выбрасываю из окна. Но он вынимает револьвер, сует мне его в подбородок, и я успокаиваюсь. Затем он надевает на меня наручники и вытаскивает из моего кармана только что полученные деньги.

– Я свидетельствую, – говорит он, – что это те самые банкноты, которые мы с вами отметили, судья Бэнкс. Я вручу их в полицейском участке шерифу, и он пришлет вам расписку. Им придется фигурировать в деле в качестве вещественного доказательства.

– Ладно, мистер Бидл, – говорит мэр, – А теперь, доктор Воф-Ху, – продолжает он, обращаясь ко мне, – почему вы не воспользуетесь своим магнетизмом и не сбросите с себя кандалы?

– Пойдемте, сержант, – говорю я с достоинством. – Нечего делать, надо покориться судьбе. – А затем, оборачиваясь к старому Бэнксу и потрясая кандалами, говорю:

– Мистер мэр, недалеко то время, когда вы убедитесь, что персональный магнетизм огромная сила, которая сильнее вашей власти. Вы увидите, что победит она.

И она действительно победила.

Когда мы дошли до ворот, я говорю сыщику:

– А теперь, Энди, сними-ка с меня наручники, а то перед прохожими неловко…

Что? Ну да, конечно, это был Энди Таккер. Весь план был его изобретением: так-то мы и добыли денег для дальнейшего совместного бизнеса.

#генри

Часть 2.

Немного погодя подсаживается ко мне молодой человек в синем галстуке и спрашивает, который час.

– Половина одиннадцатого, – говорю я, – а вы Энди Таккер. Я знаю некоторые ваши делишки. Ведь это вы создали в Южных штатах «Универсальную посылку Купидон». Погодите-ка, что в ней было. Да, да, обручальный перстень с чилийским брильянтом, кольцо для венчания, машинка для растирания картофеля, склянка успокоительных капель и портрет Дороти Вернон – все за пятьдесят центов.

Энди был польщен, что я помню его. Это был талантливый уличный жулик, и, что важнее всего, он уважал свое ремесло и довольствовался тремястами процентов чистой прибыли. Он имел много предложений перейти на нелегальную торговлю наркотиками, но никому не удавалось совратить его с прямого пути.

Мне нужен был компаньон, мы переговорили друг с другом и согласились работать вместе. Я сообщил ему о положении вещей на Рыбачьей Горе, как трудны здесь финансовые операции ввиду вторжения в политику касторки. Энди прибыл только что с утренним поездом. У него у самого дела была не блестящи, и он намеревался открыть в этом городе публичную подписку для сбора пожертвований на постройку нового броненосца в городе Эврика-Спрингс. Было о чем потолковать, и мы вышли на крыльцо.

На следующее утро в одиннадцать, когда я сидел в номере один-одинешенек, является ко мне какой-то дядя Том и просит, чтобы доктор пожаловал на квартиру к судье Бэнксу, который, как выяснилось, и был мэром, – он тяжело захворал.

– Я не доктор, – говорю я, – почему вы не позовете доктора?

– Ах, господин, – говорит дядя Том, – доктора Хоскина уехала из города за двадцать миль… в деревню… его вызвали к больному. Он один врач на весь город, а судья Бенкса очень плоха… Он послал меня. Пожалуйста, идите к нему. Он очень, очень просит.

– Как человек к человеку, я, пожалуй, пойду и осмотрю его, как человек человека, – говорю я, кладу к себе в карман флакон «Настойки для Воскрешения Больных» и направляюсь в гору к особняку мэра. Отличный дом, лучший в городе: мансарда, прекрасная крыша и две чугунные собаки на лужайке.

Мэр Бэнкс в постели; из-под одеяла торчат только бакенбарды да кончики ног. Он издает такие утробные звуки, что, будь это в Сан-Франциско, все подумали бы, что землетрясение, и кинулись бы спасаться в парки. У кровати стоит молодой человек и держит кружку воды.

– Доктор, – говорит мэр, – я ужасно болен. Помираю. Не можете ли вы мне помочь?

– Мистер мэр, – говорю я, – я не могу назвать себя подлинным учеником Эс Ку Лаппа. Я никогда не изучал в университете медицинских наук и пришел к вам просто, как человек к человеку, посмотреть, чем я могу помочь.

– Я глубоко признателен вам, – отвечает больной. Доктор Воф-Ху, это мой племянник, мистер Бидл. Он пытался облегчить мою боль, но безуспешно. О господи! Ой, ой, ой! – завопил он вдруг.

Я кланяюсь мистеру Бидлу, подсаживаюсь к кровати и щупаю пульс у больного.

– Позвольте посмотреть вашу печень, то есть язык, говорю я. Затем поднимаю ему веки и долго вглядываюсь в зрачки.

– Когда вы заболели? – спрашиваю я.

– Меня схватило… ой, ой… вчера вечером, – говорит мэр. – Дайте мне чего-нибудь, доктор, спасите, облегчите меня!

– Мистер Фидл, – говорю я, – приподнимите-ка штору.

– Не Фидл, а Бидл, – поправляет меня молодой человек. А что, дядя Джеймс, – обращается он к судье, – не думаете ли вы, что вы могли бы скушать яичницу с ветчиной?

– Мистер мэр, – говорю я, приложив ухо к его правой лопатке и прислушиваясь, – вы схватили серьезное сверхвоспаление клавикулы клавикордиала.

– Господи боже мой, – застонал он, – нельзя ли что-нибудь втереть, или вправить, или вообще что-нибудь?

Я беру шляпу и направляюсь к двери.

– Куда вы? – кричит мэр. – Не покинете же вы меня одного умирать от этих сверхклавикордов?

– Уж из одного сострадания к ближнему, – говорит Бидл, вы не должны покидать больного, доктор Хоа-Хо…

– Доктор Воф-Ху, – поправляю я и затем, возвратившись к больному, откидываю назад мои длинные волосы.

– Мистер мэр, – говорю я, – вам осталась лишь одна надежда. Медикаменты вам не помогут. Но существует другая сила, которая одна стоит всех ваших снадобий, хотя и они стоят недешево.

– Какая же это сила – спрашивает он.

– Пролегомены науки, – говорю я. – Победа разума над сарсапариллой. Вера в то, что болезни и страдания существуют только в нашем организме, когда вы чувствуете, что вам нездоровится. Признайте себя побежденным. Демонстрируйте!

– О каких это параферналиях вы говорите, доктор? спрашивает мэр. – Уж не социалист ли вы?

– Я говорю о великой доктрине психического финансирования, о просвещенном методе подсознательного лечения абсурда и менингита внушением на расстоянии, об удивительном комнатном спорте, известном под названием персонального магнетизма.

– И вы можете это проделать, доктор? – спрашивает мэр.

– Я один из Единых Сенедрионов и Явных Монголов Внутреннего Храма, – говорю я. – Хромые начинают говорить, а слепые ходить, как только я сделаю пассы. Я – медиум, колоратурный гипнотизер и спиртуозный контролер человеческих душ. На последних сеансах в Анн-Арборе покойный председатель Уксусно-Горького общества мог только при моем посредстве возвращаться на землю для бесед со своей сестрой Джейн. Правда, в настоящее время я, как вы знаете, продаю с тележки лекарства для бедных и не занимаюсь магнетической практикой, так как не хочу унижать свое искусство слишком низкой оплатой: много ли возьмешь с бедноты!

– Возьметесь ли вы вылечить гипнотизмом меня? – спрашивает мэр.

#генри

Часть 3.

Все эти годы она добивалась знакомства с Левицким. Через Гордея Булаховича познакомилась с его восьмидесятилетней кузиной. Но к этому времени та успела поссориться со знаменитым родственником. Конкретно, они заспорили — где именно стояла баня в родовом поместье Левицких — Ховрино.

Регина обращалась к Янсону, протоиерею Константину, дочери Зайцева — Ольге Борисовне.

Старый писатель Янсон ответил:

«Левицкий сказал обо мне Эдмунду Уилсону, что я, извините, говно…»

Отец Константин написал ей:

«Левицкий не христианин. Он слишком эгоистичен для этого. Адресочком его, виноват, не располагаю…»

Зайцева-Рейнольдс прислала какой-то берлинский адрес и записку:

«Последний раз я видела этого несносного мальчика в тридцать четвертом году. Мы встретились на премьере „Тангейзера“. Он, помнится, сказал:

— Такое впечатление, что неожиданно запели ожившие картонные доспехи.

С тех пор мы не виделись. Боюсь, что его адрес мог измениться».

И все-таки Регина получила его швейцарский адрес. Как выяснилось, адрес был у издателя Поляка. Регина написала Левицкому короткое письмо. Тот откликнулся буквально через две недели:

«Адрес вы знаете. После шести я работаю. Так что приходите утром. И, пожалуйста, без цветов, которые имеют обыкновение вянуть. Постскриптум: не споткнитесь о мои ботинки, которые я ночью выставляю за дверь».

Сидя в холле, Регина задумалась. Почему этот человек живет в отеле? Может быть, ему претит идея собственности? Надо бы задать ему этот вопрос. И еще — что Левицкий думает о Солженицыне? Ведь они такие разные…

— Здравствуйте, Иван Владимирович!

— Мое почтение, — ответил рослый, коротко стриженный господин.

Затем он, не садясь, поинтересовался:

— Выпьете что-нибудь?

— У меня кофе… А вы?

Левицкий улыбнулся и медленно продекламировал:

Я пью неразбавленный виски,
Пью водку с зернистой икрой,
А друг мой, писатель Левицкий,
Лишь бабочек мучить герой…
— Это стихи одного моего приятеля.

И затем, после двух секунд молчания:

— Чем, сударыня, могу быть вам полезен?

Регина слегка наклонилась вперед:

— Надо ли говорить, что я ваша давняя поклонница. Особенно ценю «Далекий берег», «Шар», «Происхождение танго». Все это я прочитала еще дома. Риск лишь увеличивал эстетическое наслаждение…

— Да, — кивнул Левицкий, — я знаю. Это что-то вроде Поль де Кока или Мопассана. Читаешь в детстве с риском быть застигнутым… Извините, чем могу служить?

Регина чуть смутилась. Главное, не делать пауз… А он и вправду женоненавистник…

— Я знаю, что у вас сегодня день рождения.

— Спасибо, что напомнили. Еще один день рождения. Приятная неожиданность — семьдесят лет.

Левицкий вдруг перешел на шепот. Глаза его странно округлились.

— Запомните главное, — сказал он, — жизнь коротка…

Регина, преодолевая смущение, выговорила:

— Разрешите кое-что преподнести вам… Я надеюсь… Я уверена… Короче — вот…

Левицкий принял маленькую желтую бандероль. Вскрыл ее, достав из кармана маникюрные ножницы. Теперь он держал в руках свою книгу. Старинный шрифт, отклеившийся корешок, тридцать восемь листков ужасной промышленной бумаги.

Он раскрыл шестую страницу. Прочитал заглавие — «Тропинки сна». Вот он, знакомый неграмотный перенос — «смущение». Да еще с непропечатавшимся хвостиком у «ща».

— О Господи, — сказал Левицкий, — чудо! Где вы это достали? Я был уверен, что экземпляров не существует. Я разыскивал их по всему миру…

— Возьмите, — сказала Регина, — и еще…

Она достала из сумки рукопись в узком конверте. Левицкий учтиво ждал. Давно разработанным усилием он подавил страдальческую гримасу на лице. Потом спросил:

— Это ваше?

Регина отвечала с должной небрежностью:

— Это мои последние рассказы. Не лучшие, увы. Хотелось бы… Если это возможно… Короче, ваше мнение… Буквально в двух словах…

— Вас интересует письменный отзыв?

— Да, знаете ли, буквально три слова… Независимо от…

— Я пришлю вам открытку.

— Замечательно. Мой адрес на последней странице.

Левицкий привстал:

— А теперь извините меня. Процедуры.

Звякнув ложечкой, Регина отодвинула чашку. «Мог бы поинтересоваться, где я остановилась…»

Левицкий поцеловал ей руку:

— Спасибо. Боюсь, мои юношеские стихи не заслуживали ваших хлопот.

Он кивнул и направился в сторону лифта. Регина, нервно закуривая, пошла к вертящейся двери.

Левицкий поднялся на третий этаж. У порога своего номера остановился. Вынул из конверта рукопись. Оторвал клочок бумаги с адресом. Сунул его в карман байковых штанов. Приподнял никелированный отвес мусоропровода. Подержал на ладони маленькую книжку и затем торжествующе уронил ее в гулкую черноту. Туда же, задевая стенки мусоропровода, полетела рукопись. Он успел заметить название «Лето в Карлсбаде». Мгновенно родился текст:

«Прочитал ваше теплое ясное „Лето“ — дважды. В нем есть ощущение жизни и смерти. А также — предчувствие осени. Поздравляю…»

Он зашел в свой номер. Тотчас позвонил кухарке и сказал:

— Сыграем в акулину?

#довлатов

Часть 2.

Даже биографию Левицкого все знали. Он был сыном видного меньшевистского деятеля. Закончил Горный институт в Петербурге. Выпустил книгу стихов «Пробуждение», которая давно уже числилась библиографической редкостью. Эмигрировал с родителями в девятнадцатом году. Учился на историко-литературном отделении в Праге. Жил во Франции. Увлекался коллекционированием бабочек. Первый роман напечатал в «Современных записках». Год тренировал боксеров в фабричном районе Парижа. На похоронах Ходасевича избил циничного Георгия Иванова. Причем буквально на краю могилы.

Гитлера Левицкий ненавидел. Сталина — тем более. Ленина называл «смутьяном в кепочке». Накануне оккупации перебрался в Соединенные Штаты. Перешел на английский язык, который, впрочем, знал с детства. Стал единственным тогда русско-американским прозаиком.

Всю жизнь он ненавидел хамство, антисемитизм и цензуру. Года за три до семидесятилетнего юбилея возненавидел Нобелевский комитет.

Все знали о его чудачествах. О проведенной мелом линии через три комнаты его гостиничного номера в Швейцарии. (Жене и кухарке запрещалось ступать на его территорию.) О многолетнем безнадежном иске против соседа, который чересчур увлекался музыкой Вагнера. О его вечеринках с угощением, изготовленным по древнегреческим рецептам. О его дуэли с химиком Булавенко, усевшимся в подпитии на клавиши рояля. О его знаменитом высказывании: «Где-то в Сибири должна быть художественная литература…»

И так далее.

О его высокомерии ходили легенды. Так же, как и о его недоступности. Что, по существу, одно и то же. Знаменитому швейцарскому писателю, добивавшемуся встречи, Левицкий сказал по телефону:

«Заходите после двух — лет через шесть…»

О чем говорить, если даже знакомство с кухаркой Левицкого почиталось великой удачей…

В общем, Регину Гаспарян спросили:

— Что ты собираешься делать на Западе?

В ответ прозвучало:

— Многое будет зависеть от разговора с Левицким.

Я думаю, она хотела стать писательницей. Суждениям друзей не очень верила. Обращаться к советским знаменитостям не хотела. Ей не давала покоя кем-то сказанная фраза:

«Шапки долой, господа! Перед вами — гений!»

Кто это сказал? Когда? О ком?..

Накануне отъезда Регина позвонила трем знакомым книжным спекулянтам. Первого звали Савелий. Он сказал:

— «Пробуждение» — это, мать, дохлый номер.

— В смысле?

— Вариант типа «я извиняюсь».

— То есть?

— Операция — «туши свет».

— Если можно, выражайтесь попроще.

— Товар вне прейскуранта.

— Что это значит?

— Это значит — цены фантастические.

— Например?

— Как говорится — от и до.

— Не понимаю.

— От трех и до пяти. Как у Чуковского.

— От трех и до пяти — чего? Сотен?

— Ну.

— А у Чуковского — от двух.

— Так цены же растут…

Регина позвонила другому с фамилией или кличкой — Шмыгло. Он сказал:

— Что это за Левицкий? И что это еще за «Пробуждение»? Не желаете ли Сименона?..

Третий спекулянт ответил:

— Юношеский сборник Левицкого у меня есть. К сожалению, он не продается. Готов обменять его на четырехтомник Мандельштама.

В результате состоялся долгий тройной обмен. Регина достала кому-то заграничный слуховой аппарат. Кого-то устроили по блату в Лесотехническую академию. Кому-то досталось смягчение приговора за вымогательство и шантаж. Еще кому-то — финская облицовочная плитка. На последнем этапе фигурировал четырехтомник Мандельштама. (Под редакцией Филиппова и Струве.)

Через месяц Регина держала перед собой тонкую зеленоватую книжку. Издательство «Гиперборей». Санкт-Петербург. 1916 год. Иван Левицкий. «Пробуждение».

Регина знала, что у самого Левицкого нет этой книги. Об этом шла речь в его знаменитом интервью по «Голосу Америки». Левицкого спросили:

— Ваше отношение к юношеским стихам?

— Они забыты. Это были эскизы моих же последующих романов. Их не существует. Последним экземпляром знаменитый горец растопил буржуйку у себя на даче в Кунцеве.

Зимой Регина получила разрешение на выезд. Дальше было всякое. Отвратительная сцена на таможне. Три месяца нищеты в Ладисполе. Душное нью-йоркское лето, когда они с мужем боялись ночью выйти из гостиницы. Первая контора, откуда ее уволили с формулировкой «излишнее рвение». Несколько рассказов в эмигрантской газете, за которые ей уплатили по тридцать долларов. Затем стремительное восхождение мужа — его неожиданно пригласила фирма «Эксон». А значит, собственный домик, поездки в Европу, разговоры о налогах…

Прошло лет шесть. Регина выпустила первую книгу. Она вызвала положительную реакцию. Кстати, одним из рецензентов был я.

#довлатов

Часть 3.

— Загляните в справочник и вы почувствуете себя так, как будто выиграли обманным путем. Вся ваша последующая жизнь станет бессмысленной. Вы уже не сможете сыграть с ней в открытую и проклянете тот день, когда им воспользовались. Вот тогда вы поймете по-настоящему замечательные слова нашего великого поэта-философа Тринбилла, который в одной из поэм, ярких как скэзон, сказал: «Будущее — это Текон». Так что, мистер Найт, не стоит жульничать. Умоляю вас, отдайте справочник.

— Почему бы вам не забрать его силой?

— Силой нельзя. Вы должны отдать добровольно. Мы ничего не можем взять у вас и ничего не можем дать взамен.

— Но это ложь! Вы ведь заплатили Мэйси за эту комнату.

— Мэйси было заплачено, но он ничего не получил. Он будет считать себя обманутым, но в конце концов все уладится ко всеобщему удовольствию без нарушения нормального хода времени.

— Минуточку…

— Все было тщательно спланировано, и теперь результат зависит только от вас, мистер Найт. Я целиком полагаюсь на ваше благоразумие. Отдайте справочник. Я переориентируюсь во времени, и вы больше меня никогда не увидите. Ворлас вердаш! Ну, а вам будет что порассказать своим друзьям. Отдайте мне справочник.

— Хватит, — рассмеялся Найт. — Я с самого начала понял, что это шутка. Я же…

— Шутка?! — воскликнул Войн. — Да посмотрите на меня!

Почти с минуту Найт и Джейн смотрели на белое как полотно лицо с потухшими глазами. Усмешка сбежала с губ Найта. Джейн невольно вздрогнула. Им стало страшно и холодно.

— Боже мой! — Найт бросил беспомощный взгляд на Джейн. — Невероятно. Просто невероятно. Но я ему верю. А ты?

Джейн молча кивнула.

— Как же быть? Если все, что он говорит, правда, то ведь можно ничего не отдавать ему и зажить припеваючи.

— Нет, — чуть слышно произнесла Джейн. — Там может говориться о богатстве, успехе, а вдруг мы увидим разлуку… смерть… Лучше отдай этот справочник.

— Возьмите, — выдавил Найт, протягивая сверток.

Бойн мгновенно встал и, схватив сверток, направился с ним к телефонной будке. Вскоре он вернулся, держа в руке три книги, четвертую крепко прижимал к груди. Положив книги на стол, он какое-то время стоял и молча улыбался.

— Благодарю, — наконец произнес он. — Вы помогли устранить очень серьезную опасность. По справедливости вас следовало бы отблагодарить, но даже самый маленький пустячок из будущего может нарушить естественный ход событий. Впрочем, один знак из будущего я вам покажу.

Бойн сделал шаг назад и поклонился:

— Очень признателен вам обоим. — Затем повернулся и поспешил к выходу.

— Эй! — закричал ему вслед Найт. — А как же знак?

— Он у мистера Мэйси, — ответил Бойн и исчез.

Некоторое время Оливер и Джейн сидели молча, стараясь прийти в себя. Наконец осознав, что Бойна с его гипнотизирующим нечеловеческим взглядом больше нет, они посмотрели друг на друга и расхохотались.

— Ну и напугал он меня, — призналась Джейн.

— Здорово сыграно. Прямо новоявленный талант с Третьей авеню. Только непонятно, что ему все-таки было нужно?

— Как что? Твой справочник!

— Не очень-то ценное приобретение. — Найт снова рассмеялся. — А как тебе понравилась эта фраза: «Мэйси было заплачено, но он ничего не получил…» Надеюсь, мистера Мэйси не надули. Интересно, что это за таинственный знак из будущего?

Внезапно дверь бара распахнулась и в комнату влетел Мэйси.

— Где он? Где этот негодяй по имени Бойн?

— В чем дело, мистер Мэйси? — испуганно спросила Джейн. — Что случилось?

— Где он? — Мэйси забарабанил кулаком по двери мужского туалета. — Эй ты, болтун, вылезай!

— Он ушел, — сказал Найт. — Ушел как раз перед вами.

— А вы хороши, мистер Найт. Ничего не скажешь! — Мэйси указал дрожащим пальцем на молодого адвоката. — Вот уж не думал, что вы водите дружбу с жульем. И не стыдно!

— Да в чем дело? — удивился Найт.

— Он заплатил мне сто долларов за эту комнату! — с дрожью в голосе воскликнул Мэйси. — Сто долларов! На всякий случай я отнес банкноту ростовщику Берни. И что вы думаете? Она оказалась фальшивой! Понимаете, фальшивой!

— Ой, не могу, — прыснула Джейн. — Это уж слишком. Еще и деньги фальшивые.

— Да, взгляните сами, — Мэйси яростно шлепнул банкноту на стол.

Найт наклонился и принялся внимательно разглядывать стодолларовую бумажку. Вдруг он побледнел, улыбка исчезла с его лица. Сунув руку во внутренний карман пиджака, он вытащил чековую книжку и трясущейся рукой стал ее заполнять.

— Ты что делаешь? — спросила Джейн.

— Хочу восстановить справедливость, — ответил Найт. — Вот вам ваши сто долларов, мистер Мэйси.

— Оливер! Ты с ума сошел! Швыряться такими деньгами…

— Я не швыряюсь. «Все уладится ко всеобщему удовольствию, без нарушения нормального хода времени…» Эти деньги принадлежат дьяволу. Дьяволу!

— Ничего не понимаю.

— Погляди на банкноту, — прерывающимся голосом произнес Найт. — Гляди внимательно.

Это была самая настоящая, прекрасно отпечатанная банкнота, с которой на них смотрело дружелюбное лицо Бенджамина Франклина, но только в нижнем правом углу стояло — 2001 год, а под цифрами подпись: Оливер Уилсон Найт, министр финансов США.

#бестер

Часть 2.

Найт и девушка в изумлении опустились на стулья. Найт молча положил на стол какой-то сверток. Девушка, переведя дух, спросила:

— Как! Вы знаете меня, мистер…

— Бойн. Как в том фильме. Так значит, вы мисс Джейн Клинтон. А это Оливер Уилсон Найт. Чтобы встретиться с вами, я снял эту комнату.

— Это, надо полагать, шутка? — краснея, спросил Найт.

— А вот и лимонад, — галантно предложил Бойн. Мэйси, поставив на столик бутылки и стаканы, поспешил ретироваться.

— Вы не могли знать заранее, что мы придем сюда, — возразила Джейн. Мы сами еще не знали этого… несколько минут назад.

— Позволю себе не согласиться с вами, мисс Клинтон, — улыбнулся Бойн. Вероятность вашего появления по широте семьдесят три — пятьдесят восемь пятнадцать и по долготе сорок — сорок пять — двадцать равна девяносто, точка, девяносто восемь, ноль, семь процентов. А такая вероятность исключает непоявление параметра.

— Послушайте, — сердито начал Найт, — если это розыгрыш… — Пейте свой имбирный лимонад, мистер Найт, я сейчас все вам объясню. — Войн резким движением подвинулся к ним. — Этот час достался нам с большим трудом и весьма недешево. Кому нам? Неважно. Вы поставили нас в крайне опасное положение. Меня послали сюда, чтобы найти выход.

— В какое положение? — удивился Найт.

— Я… я думаю, нам лучше уйти. — Джейн привстала, но Бойн жестом остановил ее, и она села послушно как ребенок. — Сегодня днем вы, мистер Найт, зашли в книжный магазин Крейга, дали ему деньги и приобрели четыре книги. Три ничего для нас не значат, но четвертая, — Бойн многозначительно постучал пальцем по свертку, — и стала причиной нашей встречи.

— Черт возьми, что вы имеете в виду?

— Одно издание в переплете, в котором собраны факты и статистические данные.

— Справочник?

— Да, справочник.

— Ну и что?

— Вы хотели купить справочник 1960 года?

— Я и купил его.

— А вот и нет! — воскликнул Бойн. — Вы купили справочник 2000 года!

— Что?!

— В этом свертке, — отчетливо произнес Бойн, — находится Всемирный справочник 2000 года. Не спрашивайте меня, как это случилось. Произошла ошибка. И кое-кто уже поплатился за нее. Теперь эту ошибку необходимо исправить. Вот, собственно, причина нашей встречи. Вам понятно?

Найт рассмеялся и потянулся за свертком, но Бойн быстро схватил его за руку. — Вы не должны разворачивать сверток.

— Будь по-вашему. — Найт откинулся на спинку стула. Потом улыбнулся Джейн и отпил из стакана лимонад. — Ну и в чем соль вашей шутки?

— Я должен получить справочник обратно, мистер Найт. Я хотел бы выйти из бара с этим справочником.

— Хотели бы?

— Хотел.

— Со справочником?

— Да.

— Если, — чеканя каждое слово, произнес Найт, — существует такая штука, как справочник 2000 года, то никакие силы не заставят меня отдать его.

— Почему, мистер Найт?

— Не будьте идиотом! Ведь с его помощью я могу заглянуть в будущее. Узнаю котировки фондовой биржи… результаты скачек… исход политических кампаний. Я буду делать деньги, не выходя из дому. Я буду богат.

— Да, действительно, — согласился Бойн и добавил: — Больше, чем богат всемогущ. Ограниченный ум, располагая таким справочником, удовольствовался бы мелочами, но интеллект крупного масштаба — ваш интеллект пошел бы очень далеко.

— Вы так думаете? — усмехнулся Найт.

— Анализируя и сопоставляя события, вы сможете точно узнать, чао произойдет в ближайшие сорок лет. Взять, к примеру, операции недвижимости. Данные о миграции людей и перепись населения могут оказать неоценимую услугу при купле-продаже земли. А транспорт? Информация о морских и железнодорожных путях даст вам возможность узнать, придет ли на смену поездам и морским судам ракетное сообщение.

— А что, придет? — не удержался Найт.

— Расписания авиарейсов подскажут вам, акции каких авиакомпаний нужно покупать. Списки почтовых квитанций — названия городов, которые возникнут в будущем. Имена лауреатов Нобелевской премии — какие открытия ожидаются в будущем. Познакомившись со статьями расходов на вооружение, вы сообразите, в какие отрасли военной промышленности лучше всего вкладывать деньги. А индексы прожиточного минимума научат вас, как лучше всего застраховать себя от инфляции и дефляции. Обменные курсы валют, банкротства банков, индексы страхования жизни — все будет для вас надежной защитой от превратностей судьбы.

— Вот здорово! — воскликнул Найт. — Это мне подойдет.

— Вы в самом деле так думаете?

— Конечно. Можно считать, деньги у меня в кармане. Да что там деньги. В моем кармане весь мир!

— Простите меня, — прервал его Бойн, — но вы сейчас повторяете свои детские мечты. Хотите разбогатеть? Это понятно. И вы достигнете всего, но только собственным трудом. Благополучие, свалившееся с неба, не принесет счастья — у вас будет чувство неудовлетворенности и вины. И вы это прекрасно знаете.

— Не понимаю, — возразил Найт.

— Не понимаете? Тогда почему вы работаете? Почему не крадете, не грабите? Идите, обманывайте, отнимайте у людей деньги и набивайте ими свои карманы.

— Но я… — начал было Найт и замолчал.

— Что же вы? — Бойн раздраженно махнул рукой. — Нет, мистер Найт. Вы молоды, честолюбивы и не захотите строить свое благополучие на несчастье других.

— Ну ладно. Но мне все-таки хотелось бы узнать, что меня ждет.

— Это понятно. Вы хотите полистать справочник в надежде найти собственную фамилию. Хотите подтверждения, что родились под счастливой звездой. Зачем? Разве не верите в свои силы? Ведь вы молодой, подающий надежды адвокат. Да, я располагаю этой информацией. А разве мисс Клинтон не верит в вас?

— Верю, — сказала Джейн. — Он сумеет добиться многого.

— Вы что-то еще хотите прибавить, мистер Найт?

Найт замолчал, не в силах противостоять железной логике Бойна, затем произнес:

— Я бы хотел все знать наверняка.

— Это невозможно. В жизни ничего не бывает наверняка, кроме последнего часа.

— Но вы понимаете, что я имею в виду, — тихо проговорил Найт. — Стоит ли строить планы на будущее, если есть водородная бомба.

Бойн быстро кивнул:

— Понимаю. Сейчас, конечно, ситуация, что называется, на грани, но я же сижу с вами здесь и разговариваю. А это лучшее доказательство того, что ничего не случится.

— Хотелось бы убедиться.

— Хотелось бы! — взорвался Бойн. — У вас просто не хватает мужества. Он бросил на молодых людей презрительный взгляд. — Эта страна богата преданиями о людях, которые не теряли мужества ни при каких обстоятельствах. Бун, Аллен, Хьюстон, Линкольн, Вашингтон — вам есть у кого учиться. Верно я говорю?

— Да, пожалуй, вы правы, — пробормотал Найт. — Мы постоянно помним о них.

— А где ваше собственное мужество? Тьфу! Одни разговоры. Неизвестность пугает вас. Опасность не вдохновляет на борьбу, как вдохновляла Крокетта. Перед лицом опасности вы начинаете хныкать и жаждете заглянуть в будущее что же с вами случится? Верно я говорю?

— Да, но водородная бомба…

— Опасная штука — согласен. Ну и что? А теперь скажите, мистер Найт, вы жульничаете в пасанс?

— В пасанс?

— Прошу прощения, — Бойн нетерпеливо щелкнул пальцами, недовольный тем, что произошла заминка в такой ответственный момент. — Это такая игра, где рассматриваются случайные соотношения в системе расположения карт. Я забыл ваше существительное.

— О! — лицо Джейн озарилось улыбкой. — Пасьянс.

— Совершенно верно. Пасьянс. Благодарю вас, мисс Клинтон. — Бойн снова уставился страшными глазами на Найта. — Вам случалось жульничать, раскладывая пасьянс?

— Иногда.

— И вам доставляет удовольствие пасьянс, который сходится благодаря обману?

— Нет, конечно.

— Такой пасьянс скучен. Утомителен. Бесцелен. Вы ведь всегда предпочитаете выигрывать честным путем.

— Пожалуй, да.

#бестер

Часть 3.2

— Он ее и не решает. Я довольно долго шла этим путем, но ты совершенно прав, говоря, что оптические волокна лишены такой гибкости, чтобы по-разному выглядеть под разными углами. Я пользуюсь ими только для того, чтобы не терять зрение внутри помещения. Крохотные отверстия, усеивающие костюм, посылают по оптическим волокнам свет и создают на очках изображения. Все очень просто. Стать невидимкой гораздо труднее. Требуется голография, чтобы обработать отражения со множеством углов, а также большая компьютерная мощность, чтобы учитывать меняющуюся геометрию, в противном случае человек будет оставаться невидимым, только когда стоит неподвижно. — Луиза опять подбросила скомканный костюм. — Тут на каждом квадратном сантиметре по целой грозди микропроцессоров, соединенных в единую сеть. Полагаю, один этот костюм по суммарной компьютерной мощи превосходит все, что имеется в крупном банке. Однако он отказывает, если я чуть ускоряю шаг или попадаю в ситуацию со сложной игрой света и тени. Слабое однородное освещение и достаточно однородный фон — вот что подходит больше всего. Именно так получилось сегодня вечером. — Она вскинула голову и взглянула на меня как-то странно. — Вот так! Что скажешь, Джерри?

Я смотрел на нее с огромным уважением, мучась в то же время сразу пятью предчувствиями.

— По-моему, ты совершила настоящий научный подвиг. Ты — просто чудо! Но тебе все равно не спрятаться. Я опередил остальных на день-другой только потому, что знаю тебя лучше, чем другие.

— Нет, дело в ином. Ты умница, но дробление идей сводит тебя с ума, и ты отказываешься играть в эти игры. Пройдет не день-два, а еще несколько недель, Джерри. Только в мои планы не входит прятать свое открытие, иначе я не осталась бы в Вашингтоне. Завтра же явлюсь на работу, как обычно, и посмотрю на их физиономии.

— Но после того, что ты натворила…

Я запнулся. Что она, собственно, натворила? Не зарегистрировалась при выходе из здания, только и всего. Исчезла на неделю, не уведомив начальство. Вынесла собственность правительства из охраняемого помещения, не получив соответствующего разрешения. На все эти обвинения ей было очень просто возразить: нет лучшего способа проверить изобретение, чем самой стать невидимкой!

Начальство может устроить Луизе допрос и выволочку, а также сделать соответствующую запись в ее досье. Этим все и закончится. Она представляет для них слишком большую ценность, чтобы предпринять что-либо более серьезное. Луиза выйдет сухой из воды.

— А что ты будешь делать сейчас? — спросил я. — Ты не можешь вернуться к квартиру незамеченной, даже если наденешь костюм. В темноте дверь окажется закрытой, тебе придется ее открыть — и выдать себя.

— Что ты предлагаешь?

— Лучше поехали ко мне. Там ты будешь в безопасности.

Наступила самая продолжительная пауза с тех пор, как она, еще будучи невидимой, села ко мне в машину. Потом Луиза покачала головой.

— Я бы не возражала, но только не сегодня. Как-нибудь в другой день. Обещаю, что в следующий раз не откажусь.

— Куда ехать?

— Высади меня на ближайшем перекрестке и поезжай к себе домой.

Я хотел сказать, что ей нельзя появляться без костюма, но потом подумал, что жизнь в городе с полумиллионным населением — своеобразная форма утраты видимости. Если Луиза не будет пытаться вернуться к себе в квартиру, то шанс попасться на глаза знакомому практически равняется нулю. К тому же, если у нее возникнет желание снова воспользоваться костюмом, она это тут же сделает.

Я остановился на следующем же углу. Она вышла, прижимая к груди бесформенный комок, улыбнулась мне, помахала рукой и жестом приказала уезжать.

Утром, спустившись к себе в подвал, я позвонил Луизе, но на работе не застал. Я звонил ей каждые несколько минут, и все без толку. Она не пришла ни к полудню, ни во второй половине дня. Она вообще больше не появлялась.


На сей раз не было ни операций с банкоматами, по которым можно было выследить Луизу, ни вообще каких-либо признаков, что она находится где-то неподалеку. Один раз, невзирая на круглосуточную охрану здания в Рестоне, она побывала там среди ночи и забрала свои записи, оставив на их месте кусок белого картона, на котором было начертано: «Я знаю, почему поет птичка в клетке».

Эта строчка обсуждалась в течение нескольких недель на сотне совещаний. Ее подвергли текстологической экспертизе, всевозможным физическим и химическим анализам, доказавшим одно: надпись сделана на простой картонке. Смысла же не понял никто.

Кроме меня, разумеется. Послание Луизы было обращено ко мне одному и означало: «Вырваться можно! Путь на свободу существует всегда, даже для узника глубочайшего подземелья и высочайшей башни».

Я рассказал о костюме-невидимке все, что мог. Ученые с энтузиазмом принялись создавать его дубликат, я же вернулся в Отдел конечного хранения, к своей прежней рутине.

Однако различие есть, даже два. Во-первых, я работаю теперь упорнее, чем когда-либо в жизни, и стремлюсь к конкретной цели. Ведь выход существует. Луиза убедила меня, что и я сумею обрести свободу, иначе она не сказала бы: «В следующий раз не откажусь».

Второе различие — это перемена, происшедшая с Уолкером Брайнтом. Он почти не загружает меня работой, зато часто спускается в подвал. Говорит он мало, а больше сидит и наблюдает, как я тружусь. Иногда я замечаю в его глазах странное, тоскливое выражение, которого не было раньше. Думаю, он догадывается, что моя встреча с Луизой не исчерпывалась тем, в чем я признался..

Уходя, я оставлю ему послание. Пока еще не знаю, что я ему напишу, но это должно быть что-то понятное и близкое ему. Даже полковники ВВС заслуживают право на надежду.

#шеффилд

Часть 3.

Утро понедельника выдалось на удивление беспокойным.

Здание Голубятни, в котором работал Григорий Поликарпович, располагалось на углу Гороховой и Лесной улиц. Оно представляло собой стеклянный пятиэтажный дом со множеством дверей и окон, чуть ли не круглые сутки распахнутых настежь. Голуби деловито сновали туда-сюда с зажатыми в клювах, или привязанными к лапам письмами; либо налегке отправлялись за новой порцией корреспонденции.

Стеклянным дом казался лишь снаружи, внутри же это был самый обычный почтовый офис. Прилетать на работу в виде голубя считалось дурным тоном, поэтому в Голубятне были организованы специальные раздевалки, где почтальоны могли оставить свои вещи и вылететь на работу через маленькое окошко над дверью. Остальные сотрудники почты имели, как водится, свои офисы, могли расслабиться в комнате отдыха и подкрепиться в столовой.

В коридоре было не протолкнуться. Григорий Поликарпович изо всех сил напирал плечом на качающуюся толпу, стискивая зубы, упирался ногами в пол, но желающих пройти к выходу оказалось больше. Дважды у него чуть не вырвали из руки кейс и раз шесть хорошенько врезали под ребра, крича вслед дурацкие извинения.

В раздевалку Григорий Поликарпович ввалился за минуту до начала рабочего дня.

— О, двести сорок седьмой! Здорово! — закричал высоким голосом улыбающийся толстяк. Он был в одних трусах и майке и с ботинком в руке. — Опаздываешь.

— Привет, сто шестой, — кисло улыбнулся Григорий Поликарпович. — Придешь тут вовремя, когда балаган такой развели. Совсем совести нет.

— А ты не слышал что ли? — усмехнулся толстяк. — «Потерянный груз» нашли! Здесь с восьми часов такая вот толкотня. Сам еле пробрался.

— Что?! — не поверил своим ушам Григорий. — Когда нашли?! Как?!

— Точно не знаю, — сто шестой снова улыбнулся, — кажется, сегодня ночью. Второй, говорят, целое утро в разъездах. И в Лагере был, и на пирсе, даже в городе его видели.

— Это ж сколько времени прошло? Года полтора?

— Да больше. Сразу после твоего прихода.

— Так значит…

— Ну да! Авось и для тебя там письмо найдётся, — сто шестой был явно доволен. — Говорил я тебе! Говорил! У нас ничего не пропадает!

Григорий Поликарпович медленно опустился на скамейку и уставился перед собой:

— Почти два года, — сказал он. — Страшно. И странно.

— Страшно — не то слово! — нарочито серьезным тоном заговорил толстяк. — Представляешь, сколько нам теперь писем разносить!? У-у-у! Правда, больше трети уже разобрали — сами на радостях заявились, — но работки еще о-го-го!

Под потолком что-то зашипело, затрещало, закашлялось:

— Так, сто шестой, двести сорок седьмой, — раздалось вдруг из динамика, — чего там копаемся!? Быстро на вылет! Быстро! Рабочий день начался уже пять минут назад!

Сто шестой торопливо запихнул ботинок в шкафчик и принялся стягивать трусы:

— Давай, двести сорок седьмой, раздевайся. Нагоняй ведь получим, елки-палки!

— Два года. Надо же, — сказал Григорий Поликарпович, поднимаясь. — Два года… Носки снять не забудь.


Весь день Григорий Поликарпович разносил письма. Он давно уже знал город наизусть, и поначалу безмерно увлекательная, захватывающая дух работа превратилась со временем в рутину. Названия улиц, переулков, проспектов, бульваров, площадей, номера домов, корпусов, квартир и тому подобное ровными рядами располагались в его голове.

Люди по старой доброй традиции оставляли на подоконнике блюдце с семенами и чашку с водой — честную плату за нелегкий труд, — посему обеденный перерыв почтальонам не полагался. Иные экземпляры к концу рабочего дня с превеликим трудом удерживались в воздухе.

Но Григорию Поликарповичу было не до еды. Он летел и думал о «потерянном грузе» — целой партии писем, неожиданно исчезнувшей по пути в Голубятню и так же неожиданно найденной спустя почти два года. Григорий Поликарпович был абсолютно уверен в том, что письмо, адресованное ему, сгинуло вместе с «потерянным грузом», а теперь вот вернулось. К счастью или нет — кто знает? Раньше он отдал бы все, чтобы взглянуть хоть одним глазком на адрес, написанный таким знакомым почерком. А сейчас…

Когда Григорий Поликарпович вернулся домой, было девять часов вечера. Он долго стоял перед дверью, крутил в пальцах маленький, плоский ключ и, наконец, позвонил.

Открыла Варя. Она была в фартуке, с кухни доносился запах жареной картошки.

— Григорий Поликарпович, — улыбнулась она, — здравствуйте. Будете с нами ужинать?

— Здравствуй, Варюш, — улыбнулся он в ответ. — Спасибо, но…

— Нет, нет, нет! — запела Варя. — Отказы не принимаются. Костик уже мясо дожаривает, так что идите мыть руки.

— Ну хорошо, — устало согласился Григорий Поликарпович. — Я сейчас.

Он, затаив дыхание, вошел в комнату и включил свет. Все было как обычно: старый пыльный диван, просиженное кресло, обшарпанный стол, стулья, покосившийся шкаф.

И только одна деталь выбивалась из привычной обстановки — письмо.

Григорий Поликарпович подошел к столу, осторожно поднял мятый конверт и надорвал:

«Дорогой Гришенька! Очень по тебе скучаем. Вот решила написать, хотя совершенно не знаю, с чего начинают письма. Сережа два месяца назад окончил школу и поступил в тот самый институт. Только ездить туда очень далеко. Работаю я теперь в новой больнице. Если ничего не изменится, останусь тут надолго. Часто вспоминаю, как ты меня уговаривал поступить в медицинский институт. И теперь страшно тебе за это благодарна.

Так и течет наша жизнь изо дня в день.

А четыре дня назад случилась беда: на работу мне позвонила Таня и сказала, что пропал Костик. Подняли всех на ноги, искали его целый день. К вечеру нашли. Господи, я даже не сразу его узнала. И все из-за какой-то рыбы… Похороны завтра.

Сволочей этих нашли почти сразу. Из нашего же дома.

Гришенька, милый, с тех пор, как ты от нас ушел, я не могу и минуты не думать о тебе. Не знаю, прочтешь ли ты эти строки, существуют ли иные миры, но надеюсь, тебе хорошо там. Покойся с миром. Я всегда буду с тобой».

Григорий Поликарпович отложил письмо и глубоко вздохнул. Дошло. Оно все-таки дошло. Несмотря ни на что.

— Григорий Поликарпович, где же вы? — обиженно позвала Варя. — Все готово.

— Сейчас, Варенька, — хрипло отозвался он. — Сейчас.

— Рыбы сегодня не будет, — пошутил Костик. — Дефицит. И Варя весело рассмеялась в ответ.

#резов

Часть 2.

— Там, — показала Варя на верхушку дерева. — Загнали, сволочи.

Григорий Поликарпович посмотрел в указанном направлении. Он долгое время вглядывался в листву, щурился, тихо ругался и наконец заметил среди листьев пушистый черно-белый комок.

— А ну слазь! — закричала одна из собак, и Григорий Поликарпович узнал по голосу Сашку Теркова, продавца рыбы в «Полесье». — Жулик!

— Слазь! Иди сюда, кошачья твоя рожа! — завопили остальные. — Не то хуже будет!

— Вор! Вор!!! — не унимался Сашка. — Таким как ты раньше руки отрубали! И правильно делали! Развели тут бездельников!

— Проучим его раз и навсегда! — кричал до боли знакомый голос.

— Ты мне еще за кур ответишь!

— Камнями его, камнями!

— Принесите кто-нибудь лестницу!

Варя умоляюще глядела на Григория Поликарповича, который в раздумье постукивал тапком по асфальту. Шесть собак. Надо же! Видно, Костик и впрямь здорово всем насолил. В первый раз их было всего двое, и Григорий Поликарпович быстро нашел с продавцами общий язык. Объяснил, успокоил, уговорил. Во второй раз пришлось еще и выпить, а потом полночи петь военные песни, звенеть под столом пустыми бутылками, внимать длинным жизненным историям, кивать, выдавливать из себя смех, слезы, бороться со сном и выслушивать наутро яростную ругань соседей.

А в третий раз…

— Ребята, — сказал он негромко, — что за шум? Все шесть голов разом повернулись к нему:

— Гриша, родной, — заговорил Сашка, — давно не виделись.

— Привет, Поликарпыч! — воскликнул знакомый голос. — А ты постарел.

— Не слушай ты его, здорово выглядишь! Мне бы так!

— Как жизнь? Как работа?

— Очень рад познакомиться.

— Яков Васильевич. Можно просто — Яша.

— Да погодите вы, — невольно рассмеялся Григорий Поликарпович. После такой встречи весь воинственный настрой куда-то улетучился. — Я ведь за Костей. Говорят, опять он дров наломал.

— Дров — не то слово, — сказал Сашка. — Он у меня рыбу вот уже месяц тырит. А я думаю: что такое? Привозили вроде пятьдесят, по бумагам — пятьдесят, считаю выручку — сорок семь. Ладно, думаю, сам оплошал, обсчитался, на следующей неделе возмещу. А, на тебе, — Сашка попытался показать лапой дулю, — сорок шесть! Еще с учетом того, что я по восьмерушке накидывал…

— Стоп, стоп, стоп, — затряс головой ничего не понимающий Григорий, — ты мне нормальным языком скажи. Сколько он у тебя утащил?

— Три и четыре, и еще четыре, — принялся считать Сашка. — Пятнадцать. Это за месяц. А кто знает, сколько до этого было, пока я не заметил?!

— Пятнадцать кило или пятнадцать штук? — спросил Григорий.

— Штук. Но они у меня почти по килограмму, — быстро добавил он.

— Хорошо, — сказал Григорий, — сколько?

— Чего сколько? — удивился Сашка. — Пятнадцать килограмм.

— Нет, сколько я тебе должен?

— Поликарпыч, голубчик ты наш, — воскликнул знакомый голос, — мы его проучить хотим раз и навсегда. Я, конечно, одобряю твои доблестные порывы, но кто, если не мы, будет воспитывать нашу молодежь?

— Ну, я бы от возмещения убытков не отказался, — начал Сашка, но его перебили.

— А курей моих кто вернет? Сам растил, между прочим. Вот этими руками…

— С курами мы, положим, давно разобрались, — сказал Григорий Поликарпович, поправляя воротник плаща. — С курами, с цирковыми мышами. Сейчас речь о рыбе идет.

— Согласен я, согласен! — крикнул Сашка.

— Да подожди ты, — огрызнулся знакомый голос. — Мы тут, понимаешь, о будущем молодежи, а он — о рыбе.

— И правда, шел бы ты лучше к своей рыбе, пока остальное не разворовали.

— Да-а-а! — подпрыгнул Сашка. — Ты лучше о курах беспокойся! Кто знает, сколько таких вот Костиков в округе бродит. Сожрут и глазом не моргнут!

Три молчавших доселе собаки, тоскливо переглянулись, в последний раз посмотрели на тополь и затрусили прочь, высунув изо рта розовые языки.

— Понимаешь, Поликарпыч, — говорил меж тем знакомый голос, — сволочей этих с детства запустили. Пороть их надо! Пороть! Пока не поймут! Пока не осознают!

— Пока кур не вернут!

— И деньги за рыбу!

— Боже мой! — закричала вдруг Варя, еле сдерживая слезы. — Что вы говорите?! Зачем все это?! Да вы… Господи… Сколько же можно?! Звери вы, а не люди!

Закрыв ладонью лицо, Варя бросилась к подъезду и рванула на себя дверь. Было слышно, как она, то и дело спотыкаясь, бежит по лестнице, шмыгает носом. Даже ребенок на руках у незадачливой родительницы притих — либо уснул, либо слушал вместе со всеми. Замолчали старушки. Григорий Поликарпович поднял голову и посмотрел на черные окна. Он совершенно отчетливо увидел, как из квартир высовываются любопытные головы и смотрят вслед Варе сощуренными глазами.

— Дела-а-а, — протянул Сашка.

— Отойдет, — сказал знакомый голос.

— А где остальные?

— Ушли ваши остальные, — зло ответил Григорий Поликарпович. — Наслушались.

— Да что вы, в самом деле, — собака со знакомым голосом отошла от дерева, — больно нужен нам этот Костик. Мы тут с вами языками чешем, а работа стоит. Нехорошо получается. Из-за полнейшей чуши, Поликарпыч… Из-за рыбы…

— Рыбу я на тебя запишу, — тихо сказал Сашка, проходя мимо. — Пятнадцать кило.

— Там, — показала Варя на верхушку дерева. — Загнали, сволочи.

Григорий Поликарпович посмотрел в указанном направлении. Он долгое время вглядывался в листву, щурился, тихо ругался и наконец заметил среди листьев пушистый черно-белый комок.

— А ну слазь! — закричала одна из собак, и Григорий Поликарпович узнал по голосу Сашку Теркова, продавца рыбы в «Полесье». — Жулик!

— Слазь! Иди сюда, кошачья твоя рожа! — завопили остальные. — Не то хуже будет!

— Вор! Вор!!! — не унимался Сашка. — Таким как ты раньше руки отрубали! И правильно делали! Развели тут бездельников!

— Проучим его раз и навсегда! — кричал до боли знакомый голос.

— Ты мне еще за кур ответишь!

— Камнями его, камнями!

— Принесите кто-нибудь лестницу!

Варя умоляюще глядела на Григория Поликарповича, который в раздумье постукивал тапком по асфальту. Шесть собак. Надо же! Видно, Костик и впрямь здорово всем насолил. В первый раз их было всего двое, и Григорий Поликарпович быстро нашел с продавцами общий язык. Объяснил, успокоил, уговорил. Во второй раз пришлось еще и выпить, а потом полночи петь военные песни, звенеть под столом пустыми бутылками, внимать длинным жизненным историям, кивать, выдавливать из себя смех, слезы, бороться со сном и выслушивать наутро яростную ругань соседей.

А в третий раз…

— Ребята, — сказал он негромко, — что за шум? Все шесть голов разом повернулись к нему:

— Гриша, родной, — заговорил Сашка, — давно не виделись.

— Привет, Поликарпыч! — воскликнул знакомый голос. — А ты постарел.

— Не слушай ты его, здорово выглядишь! Мне бы так!

— Как жизнь? Как работа?

— Очень рад познакомиться.

— Яков Васильевич. Можно просто — Яша.

— Да погодите вы, — невольно рассмеялся Григорий Поликарпович. После такой встречи весь воинственный настрой куда-то улетучился. — Я ведь за Костей. Говорят, опять он дров наломал.

— Дров — не то слово, — сказал Сашка. — Он у меня рыбу вот уже месяц тырит. А я думаю: что такое? Привозили вроде пятьдесят, по бумагам — пятьдесят, считаю выручку — сорок семь. Ладно, думаю, сам оплошал, обсчитался, на следующей неделе возмещу. А, на тебе, — Сашка попытался показать лапой дулю, — сорок шесть! Еще с учетом того, что я по восьмерушке накидывал…

— Стоп, стоп, стоп, — затряс головой ничего не понимающий Григорий, — ты мне нормальным языком скажи. Сколько он у тебя утащил?

— Три и четыре, и еще четыре, — принялся считать Сашка. — Пятнадцать. Это за месяц. А кто знает, сколько до этого было, пока я не заметил?!

— Пятнадцать кило или пятнадцать штук? — спросил Григорий.

— Штук. Но они у меня почти по килограмму, — быстро добавил он.

— Хорошо, — сказал Григорий, — сколько?

— Чего сколько? — удивился Сашка. — Пятнадцать килограмм.

— Нет, сколько я тебе должен?

— Поликарпыч, голубчик ты наш, — воскликнул знакомый голос, — мы его проучить хотим раз и навсегда. Я, конечно, одобряю твои доблестные порывы, но кто, если не мы, будет воспитывать нашу молодежь?

— Ну, я бы от возмещения убытков не отказался, — начал Сашка, но его перебили.

— А курей моих кто вернет? Сам растил, между прочим. Вот этими руками…