Часть 3.
Утро понедельника выдалось на удивление беспокойным.
Здание Голубятни, в котором работал Григорий Поликарпович, располагалось на углу Гороховой и Лесной улиц. Оно представляло собой стеклянный пятиэтажный дом со множеством дверей и окон, чуть ли не круглые сутки распахнутых настежь. Голуби деловито сновали туда-сюда с зажатыми в клювах, или привязанными к лапам письмами; либо налегке отправлялись за новой порцией корреспонденции.
Стеклянным дом казался лишь снаружи, внутри же это был самый обычный почтовый офис. Прилетать на работу в виде голубя считалось дурным тоном, поэтому в Голубятне были организованы специальные раздевалки, где почтальоны могли оставить свои вещи и вылететь на работу через маленькое окошко над дверью. Остальные сотрудники почты имели, как водится, свои офисы, могли расслабиться в комнате отдыха и подкрепиться в столовой.
В коридоре было не протолкнуться. Григорий Поликарпович изо всех сил напирал плечом на качающуюся толпу, стискивая зубы, упирался ногами в пол, но желающих пройти к выходу оказалось больше. Дважды у него чуть не вырвали из руки кейс и раз шесть хорошенько врезали под ребра, крича вслед дурацкие извинения.
В раздевалку Григорий Поликарпович ввалился за минуту до начала рабочего дня.
— О, двести сорок седьмой! Здорово! — закричал высоким голосом улыбающийся толстяк. Он был в одних трусах и майке и с ботинком в руке. — Опаздываешь.
— Привет, сто шестой, — кисло улыбнулся Григорий Поликарпович. — Придешь тут вовремя, когда балаган такой развели. Совсем совести нет.
— А ты не слышал что ли? — усмехнулся толстяк. — «Потерянный груз» нашли! Здесь с восьми часов такая вот толкотня. Сам еле пробрался.
— Что?! — не поверил своим ушам Григорий. — Когда нашли?! Как?!
— Точно не знаю, — сто шестой снова улыбнулся, — кажется, сегодня ночью. Второй, говорят, целое утро в разъездах. И в Лагере был, и на пирсе, даже в городе его видели.
— Это ж сколько времени прошло? Года полтора?
— Да больше. Сразу после твоего прихода.
— Так значит…
— Ну да! Авось и для тебя там письмо найдётся, — сто шестой был явно доволен. — Говорил я тебе! Говорил! У нас ничего не пропадает!
Григорий Поликарпович медленно опустился на скамейку и уставился перед собой:
— Почти два года, — сказал он. — Страшно. И странно.
— Страшно — не то слово! — нарочито серьезным тоном заговорил толстяк. — Представляешь, сколько нам теперь писем разносить!? У-у-у! Правда, больше трети уже разобрали — сами на радостях заявились, — но работки еще о-го-го!
Под потолком что-то зашипело, затрещало, закашлялось:
— Так, сто шестой, двести сорок седьмой, — раздалось вдруг из динамика, — чего там копаемся!? Быстро на вылет! Быстро! Рабочий день начался уже пять минут назад!
Сто шестой торопливо запихнул ботинок в шкафчик и принялся стягивать трусы:
— Давай, двести сорок седьмой, раздевайся. Нагоняй ведь получим, елки-палки!
— Два года. Надо же, — сказал Григорий Поликарпович, поднимаясь. — Два года… Носки снять не забудь.
Весь день Григорий Поликарпович разносил письма. Он давно уже знал город наизусть, и поначалу безмерно увлекательная, захватывающая дух работа превратилась со временем в рутину. Названия улиц, переулков, проспектов, бульваров, площадей, номера домов, корпусов, квартир и тому подобное ровными рядами располагались в его голове.
Люди по старой доброй традиции оставляли на подоконнике блюдце с семенами и чашку с водой — честную плату за нелегкий труд, — посему обеденный перерыв почтальонам не полагался. Иные экземпляры к концу рабочего дня с превеликим трудом удерживались в воздухе.
Но Григорию Поликарповичу было не до еды. Он летел и думал о «потерянном грузе» — целой партии писем, неожиданно исчезнувшей по пути в Голубятню и так же неожиданно найденной спустя почти два года. Григорий Поликарпович был абсолютно уверен в том, что письмо, адресованное ему, сгинуло вместе с «потерянным грузом», а теперь вот вернулось. К счастью или нет — кто знает? Раньше он отдал бы все, чтобы взглянуть хоть одним глазком на адрес, написанный таким знакомым почерком. А сейчас…
Когда Григорий Поликарпович вернулся домой, было девять часов вечера. Он долго стоял перед дверью, крутил в пальцах маленький, плоский ключ и, наконец, позвонил.
Открыла Варя. Она была в фартуке, с кухни доносился запах жареной картошки.
— Григорий Поликарпович, — улыбнулась она, — здравствуйте. Будете с нами ужинать?
— Здравствуй, Варюш, — улыбнулся он в ответ. — Спасибо, но…
— Нет, нет, нет! — запела Варя. — Отказы не принимаются. Костик уже мясо дожаривает, так что идите мыть руки.
— Ну хорошо, — устало согласился Григорий Поликарпович. — Я сейчас.
Он, затаив дыхание, вошел в комнату и включил свет. Все было как обычно: старый пыльный диван, просиженное кресло, обшарпанный стол, стулья, покосившийся шкаф.
И только одна деталь выбивалась из привычной обстановки — письмо.
Григорий Поликарпович подошел к столу, осторожно поднял мятый конверт и надорвал:
«Дорогой Гришенька! Очень по тебе скучаем. Вот решила написать, хотя совершенно не знаю, с чего начинают письма. Сережа два месяца назад окончил школу и поступил в тот самый институт. Только ездить туда очень далеко. Работаю я теперь в новой больнице. Если ничего не изменится, останусь тут надолго. Часто вспоминаю, как ты меня уговаривал поступить в медицинский институт. И теперь страшно тебе за это благодарна.
Так и течет наша жизнь изо дня в день.
А четыре дня назад случилась беда: на работу мне позвонила Таня и сказала, что пропал Костик. Подняли всех на ноги, искали его целый день. К вечеру нашли. Господи, я даже не сразу его узнала. И все из-за какой-то рыбы… Похороны завтра.
Сволочей этих нашли почти сразу. Из нашего же дома.
Гришенька, милый, с тех пор, как ты от нас ушел, я не могу и минуты не думать о тебе. Не знаю, прочтешь ли ты эти строки, существуют ли иные миры, но надеюсь, тебе хорошо там. Покойся с миром. Я всегда буду с тобой».
Григорий Поликарпович отложил письмо и глубоко вздохнул. Дошло. Оно все-таки дошло. Несмотря ни на что.
— Григорий Поликарпович, где же вы? — обиженно позвала Варя. — Все готово.
— Сейчас, Варенька, — хрипло отозвался он. — Сейчас.
— Рыбы сегодня не будет, — пошутил Костик. — Дефицит. И Варя весело рассмеялась в ответ.
#резов
Утро понедельника выдалось на удивление беспокойным.
Здание Голубятни, в котором работал Григорий Поликарпович, располагалось на углу Гороховой и Лесной улиц. Оно представляло собой стеклянный пятиэтажный дом со множеством дверей и окон, чуть ли не круглые сутки распахнутых настежь. Голуби деловито сновали туда-сюда с зажатыми в клювах, или привязанными к лапам письмами; либо налегке отправлялись за новой порцией корреспонденции.
Стеклянным дом казался лишь снаружи, внутри же это был самый обычный почтовый офис. Прилетать на работу в виде голубя считалось дурным тоном, поэтому в Голубятне были организованы специальные раздевалки, где почтальоны могли оставить свои вещи и вылететь на работу через маленькое окошко над дверью. Остальные сотрудники почты имели, как водится, свои офисы, могли расслабиться в комнате отдыха и подкрепиться в столовой.
В коридоре было не протолкнуться. Григорий Поликарпович изо всех сил напирал плечом на качающуюся толпу, стискивая зубы, упирался ногами в пол, но желающих пройти к выходу оказалось больше. Дважды у него чуть не вырвали из руки кейс и раз шесть хорошенько врезали под ребра, крича вслед дурацкие извинения.
В раздевалку Григорий Поликарпович ввалился за минуту до начала рабочего дня.
— О, двести сорок седьмой! Здорово! — закричал высоким голосом улыбающийся толстяк. Он был в одних трусах и майке и с ботинком в руке. — Опаздываешь.
— Привет, сто шестой, — кисло улыбнулся Григорий Поликарпович. — Придешь тут вовремя, когда балаган такой развели. Совсем совести нет.
— А ты не слышал что ли? — усмехнулся толстяк. — «Потерянный груз» нашли! Здесь с восьми часов такая вот толкотня. Сам еле пробрался.
— Что?! — не поверил своим ушам Григорий. — Когда нашли?! Как?!
— Точно не знаю, — сто шестой снова улыбнулся, — кажется, сегодня ночью. Второй, говорят, целое утро в разъездах. И в Лагере был, и на пирсе, даже в городе его видели.
— Это ж сколько времени прошло? Года полтора?
— Да больше. Сразу после твоего прихода.
— Так значит…
— Ну да! Авось и для тебя там письмо найдётся, — сто шестой был явно доволен. — Говорил я тебе! Говорил! У нас ничего не пропадает!
Григорий Поликарпович медленно опустился на скамейку и уставился перед собой:
— Почти два года, — сказал он. — Страшно. И странно.
— Страшно — не то слово! — нарочито серьезным тоном заговорил толстяк. — Представляешь, сколько нам теперь писем разносить!? У-у-у! Правда, больше трети уже разобрали — сами на радостях заявились, — но работки еще о-го-го!
Под потолком что-то зашипело, затрещало, закашлялось:
— Так, сто шестой, двести сорок седьмой, — раздалось вдруг из динамика, — чего там копаемся!? Быстро на вылет! Быстро! Рабочий день начался уже пять минут назад!
Сто шестой торопливо запихнул ботинок в шкафчик и принялся стягивать трусы:
— Давай, двести сорок седьмой, раздевайся. Нагоняй ведь получим, елки-палки!
— Два года. Надо же, — сказал Григорий Поликарпович, поднимаясь. — Два года… Носки снять не забудь.
Весь день Григорий Поликарпович разносил письма. Он давно уже знал город наизусть, и поначалу безмерно увлекательная, захватывающая дух работа превратилась со временем в рутину. Названия улиц, переулков, проспектов, бульваров, площадей, номера домов, корпусов, квартир и тому подобное ровными рядами располагались в его голове.
Люди по старой доброй традиции оставляли на подоконнике блюдце с семенами и чашку с водой — честную плату за нелегкий труд, — посему обеденный перерыв почтальонам не полагался. Иные экземпляры к концу рабочего дня с превеликим трудом удерживались в воздухе.
Но Григорию Поликарповичу было не до еды. Он летел и думал о «потерянном грузе» — целой партии писем, неожиданно исчезнувшей по пути в Голубятню и так же неожиданно найденной спустя почти два года. Григорий Поликарпович был абсолютно уверен в том, что письмо, адресованное ему, сгинуло вместе с «потерянным грузом», а теперь вот вернулось. К счастью или нет — кто знает? Раньше он отдал бы все, чтобы взглянуть хоть одним глазком на адрес, написанный таким знакомым почерком. А сейчас…
Когда Григорий Поликарпович вернулся домой, было девять часов вечера. Он долго стоял перед дверью, крутил в пальцах маленький, плоский ключ и, наконец, позвонил.
Открыла Варя. Она была в фартуке, с кухни доносился запах жареной картошки.
— Григорий Поликарпович, — улыбнулась она, — здравствуйте. Будете с нами ужинать?
— Здравствуй, Варюш, — улыбнулся он в ответ. — Спасибо, но…
— Нет, нет, нет! — запела Варя. — Отказы не принимаются. Костик уже мясо дожаривает, так что идите мыть руки.
— Ну хорошо, — устало согласился Григорий Поликарпович. — Я сейчас.
Он, затаив дыхание, вошел в комнату и включил свет. Все было как обычно: старый пыльный диван, просиженное кресло, обшарпанный стол, стулья, покосившийся шкаф.
И только одна деталь выбивалась из привычной обстановки — письмо.
Григорий Поликарпович подошел к столу, осторожно поднял мятый конверт и надорвал:
«Дорогой Гришенька! Очень по тебе скучаем. Вот решила написать, хотя совершенно не знаю, с чего начинают письма. Сережа два месяца назад окончил школу и поступил в тот самый институт. Только ездить туда очень далеко. Работаю я теперь в новой больнице. Если ничего не изменится, останусь тут надолго. Часто вспоминаю, как ты меня уговаривал поступить в медицинский институт. И теперь страшно тебе за это благодарна.
Так и течет наша жизнь изо дня в день.
А четыре дня назад случилась беда: на работу мне позвонила Таня и сказала, что пропал Костик. Подняли всех на ноги, искали его целый день. К вечеру нашли. Господи, я даже не сразу его узнала. И все из-за какой-то рыбы… Похороны завтра.
Сволочей этих нашли почти сразу. Из нашего же дома.
Гришенька, милый, с тех пор, как ты от нас ушел, я не могу и минуты не думать о тебе. Не знаю, прочтешь ли ты эти строки, существуют ли иные миры, но надеюсь, тебе хорошо там. Покойся с миром. Я всегда буду с тобой».
Григорий Поликарпович отложил письмо и глубоко вздохнул. Дошло. Оно все-таки дошло. Несмотря ни на что.
— Григорий Поликарпович, где же вы? — обиженно позвала Варя. — Все готово.
— Сейчас, Варенька, — хрипло отозвался он. — Сейчас.
— Рыбы сегодня не будет, — пошутил Костик. — Дефицит. И Варя весело рассмеялась в ответ.
#резов