Продолжения не последовало, инсульт.
Андрей Белый в «Москве», конечно, максимально неудобен для чтения. Рассказывает о загнивании буржуазии, о том, что ни наука, ни аристократия не могут процветать при старом режиме, только разлагаться и тянуть всех за собой. Москва у него – старуха, которая вяжет роковой чулок, нитки расходятся на всю Россию и проч. Тревожный, параноидальный роман о предреволюционных месяцах 1916-ого года: о н и следят за математиком Коробкиным, чтобы нажиться на его открытии, он же просекает и х, не даётся без боя, хоть и рассудок постепенно теряет – то квадрат кареты пытается рассчитать, то кошку с шапкой спутает (надевает прилично пузом), ну или сам себя у служанки спросит «дома ли барин». За ним подставили следить Эдуарда Мандро, который по замыслу Маркиз де Сад, а на деле – Саркиз де Мад (игрок да и грязь-человек). Для чего о н и заалкали открытие – оно и м поможет в развитии вооружения. И всё-всё рассказано «капустным гекзаметром» (по Набокову). Количество метафор слепит, резкость образов давит на внутреннее ухо, текст кряхтит и тарахтит, будто старый мотор, а водитель ещё и паникует в кабину. Образы то восхищают красотами («Ответило личико – заревом глаз»; «Веденяпин умел замирать недвижимым трупом; но труп закипал ураганом движений...»), то веселят по авторскому повелению («Она появилась опять, расправляя морщулю лица...»; «Еще отрыжка сознания:...»). Синтаксическая вязь настолько плотная, что остаётся принять удушливость узора, если хочешь посмотреть, каково оно может быть на перепутье между грамотной речью и диалектизмами, на развилке между собственным вкусом и требованиями нового режима (сам Белый с 1916-ого писал под надзором большевиков).
Но это всё о первом томе, в который входят «Московский чудак» и «Москва под ударом», а вот второй – «Маски» – в разы плотнее, эдакий Шекспир в смирительной рубашке. Профессор Коробкин с Мандро сошли с ума в финале первого тома. Первый – блаженно, второй – по-звериному. Но это забудем, ведь кавалькада издевательских кличек-имён (Павлин Шлингеншланге, Мардарий Муфлончик, Крысов, Малалайкен, Ефрем Пендерюлев и проч.) проносится перед глазами галопом, что и не сразу меньшевика от большевика отличишь. Поначалу вечеринки и тайные собрания одни – связь с первым томом в основном хронологическая, фабульная же проявляется во второй половине. Образы – скомканные, ритм – хлещет градинами, композиция – цирк без клоуна. Могу честно сказать – недопонял. Потерялся вниманием! Но для перечитывания есть основания – зародыш социалистической прозы брыкается, бьётся; а из Белого фельдшер неладный; а, возможно, так и вовсе с мотивами. Как хочется верить в последние после едких нападок на Запад (благо – одним из героев, а не авторским говором). Да и общий концепт с братьями по сумасшествию оставил вопросы (не буду вдаваться). В остальном – орось мути, хоть и с присвистом.
Андрей Белый в «Москве», конечно, максимально неудобен для чтения. Рассказывает о загнивании буржуазии, о том, что ни наука, ни аристократия не могут процветать при старом режиме, только разлагаться и тянуть всех за собой. Москва у него – старуха, которая вяжет роковой чулок, нитки расходятся на всю Россию и проч. Тревожный, параноидальный роман о предреволюционных месяцах 1916-ого года: о н и следят за математиком Коробкиным, чтобы нажиться на его открытии, он же просекает и х, не даётся без боя, хоть и рассудок постепенно теряет – то квадрат кареты пытается рассчитать, то кошку с шапкой спутает (надевает прилично пузом), ну или сам себя у служанки спросит «дома ли барин». За ним подставили следить Эдуарда Мандро, который по замыслу Маркиз де Сад, а на деле – Саркиз де Мад (игрок да и грязь-человек). Для чего о н и заалкали открытие – оно и м поможет в развитии вооружения. И всё-всё рассказано «капустным гекзаметром» (по Набокову). Количество метафор слепит, резкость образов давит на внутреннее ухо, текст кряхтит и тарахтит, будто старый мотор, а водитель ещё и паникует в кабину. Образы то восхищают красотами («Ответило личико – заревом глаз»; «Веденяпин умел замирать недвижимым трупом; но труп закипал ураганом движений...»), то веселят по авторскому повелению («Она появилась опять, расправляя морщулю лица...»; «Еще отрыжка сознания:...»). Синтаксическая вязь настолько плотная, что остаётся принять удушливость узора, если хочешь посмотреть, каково оно может быть на перепутье между грамотной речью и диалектизмами, на развилке между собственным вкусом и требованиями нового режима (сам Белый с 1916-ого писал под надзором большевиков).
Но это всё о первом томе, в который входят «Московский чудак» и «Москва под ударом», а вот второй – «Маски» – в разы плотнее, эдакий Шекспир в смирительной рубашке. Профессор Коробкин с Мандро сошли с ума в финале первого тома. Первый – блаженно, второй – по-звериному. Но это забудем, ведь кавалькада издевательских кличек-имён (Павлин Шлингеншланге, Мардарий Муфлончик, Крысов, Малалайкен, Ефрем Пендерюлев и проч.) проносится перед глазами галопом, что и не сразу меньшевика от большевика отличишь. Поначалу вечеринки и тайные собрания одни – связь с первым томом в основном хронологическая, фабульная же проявляется во второй половине. Образы – скомканные, ритм – хлещет градинами, композиция – цирк без клоуна. Могу честно сказать – недопонял. Потерялся вниманием! Но для перечитывания есть основания – зародыш социалистической прозы брыкается, бьётся; а из Белого фельдшер неладный; а, возможно, так и вовсе с мотивами. Как хочется верить в последние после едких нападок на Запад (благо – одним из героев, а не авторским говором). Да и общий концепт с братьями по сумасшествию оставил вопросы (не буду вдаваться). В остальном – орось мути, хоть и с присвистом.