Cymothoa exigua

Бен Маркус в «Эпохе провода и струны» (пер. Олега Лунёва-Коробского) зашёл слишком далеко. Он создал пример языковой игры, в которой контекст используемых слов находится вне привычных категорий. И пусть вас не обманывают названия разделов, как «Еда» или «Дом», ведь Маркус постоянно использует прототип, абстрактный образ, воплощающий множество сходных форм одного и того же паттерна, для наименования своих положений, где уточняющие определения противоречат друг другу и заставляют рябить каждое последующее положение. Аргумент в начале книги даёт обещание, что наиболее важные истины будут зафиксированы. И это так, если согласно Витгенштейну видеть в невозможности говорить о чём-то – прямое и радикальное указание на пограничное. Единственное, что можно обозначить с уверенностью, – так это, что общая для всех имён непривычность определяет эффект разлада. Провода и струны, шары и псы, дома и отцы отскакивают друг от друга, производя холодную мелодию, сопровождающую человеческий удел, а их общая связанность носит техногенно-религиозный оттенок, где только вера в то, что провод имеет основание, насыщает электричеством жестокий перформанс жизни.

Легко поддаться рефлексу, где невозможность тотального уразумения заставляет руку произвести снисходительно-пренебрежительный жест – разрезать воздух надвое, определив границы поверх авторских. И каждый имеет право на подобное. Однако стоит вглядется в плавающую мозаику разряжённых эмоций, как насильственная природа языка предстаёт обнажённой и на каком-то уровне обезвреженной авторской спесью. Трепыхающееся тельце языка (притворно, естественно) разложено для нашего полусонного, но не менее испытующего зрачка.

Текст прекрасно дополняют высокочастотные иллюстрации Кэтрин Морган, служащие перевалочным пунктом для мятущегося интерпретатора и одновременно ловушкой готовых образов, частица понимания дезинтегрируется с большей красотой под двойным искусственным освещением от текста и картин. А заключающая книгу обзорная статья от Стаса Кина даёт понять, что мы зашли в лабораторию даровитого исследователя, последующие опыты которого позволили отлить язык в формы доселе невиданные. Промолчим в честь этого.

Каждое воскресение Ё Сиун Хен выезжал на порог своего дома, чтобы оглядеть окрестности. Сегодня в Хунпэне было солнечно, ни одного облака. Спускаться по крутой лестнице приходилось с осторожностью, но Ё всё равно упал в честь прославления своей юности, когда он мог с лёгкостью спрыгнуть с верхней ступеньки на нижнюю, когда его ноги не восседали на двухколёсном троне производства Hyasu corp. Армотизированная прокладка не могла справиться с крутым обвалом лестничного пролёта, но Ё был не из слабых.

Каруитский берег 1978 года требовал терпения. Все лежали ничком на том берегу. Отлетающие щепки древесных баррикад напоминали солдатам о предательстве командования, бросившем их в грязи справляться за свою жизнь самостоятельно. Если ждать достаточно, то свист сменится паузой, знаменующей перезарядку орудий, так говорил Них Тон Сиум, опытный товарищ Ё. Он лежал рядом лицом в грязи. Них Сиума оглушило во время Нарагаварской бомбардировки, поэтому свист был с ним всегда. Ё же среагировал на затишье, но оно было мнимым, враг разрядил свинец в его сторону. Грязь была влажная, поэтому подскользнувшийся и полетевший вверх ногами Ё сумел выжить, двадцать три пули пролетели насквозь, семь сквозь мышцы левой ноги, шестнадцать – правой, кость не задета. В этот день он родился.

Воскресение выдалось действительно славным, думал Ё, подкатывая к себе кресло-каталку.

Продолжения не последовало, инсульт.

Андрей Белый в «Москве», конечно, максимально неудобен для чтения. Рассказывает о загнивании буржуазии, о том, что ни наука, ни аристократия не могут процветать при старом режиме, только разлагаться и тянуть всех за собой. Москва у него – старуха, которая вяжет роковой чулок, нитки расходятся на всю Россию и проч. Тревожный, параноидальный роман о предреволюционных месяцах 1916-ого года: о н и следят за математиком Коробкиным, чтобы нажиться на его открытии, он же просекает и х, не даётся без боя, хоть и рассудок постепенно теряет – то квадрат кареты пытается рассчитать, то кошку с шапкой спутает (надевает прилично пузом), ну или сам себя у служанки спросит «дома ли барин». За ним подставили следить Эдуарда Мандро, который по замыслу Маркиз де Сад, а на деле – Саркиз де Мад (игрок да и грязь-человек). Для чего о н и заалкали открытие – оно и м поможет в развитии вооружения. И всё-всё рассказано «капустным гекзаметром» (по Набокову). Количество метафор слепит, резкость образов давит на внутреннее ухо, текст кряхтит и тарахтит, будто старый мотор, а водитель ещё и паникует в кабину. Образы то восхищают красотами («Ответило личико – заревом глаз»; «Веденяпин умел замирать недвижимым трупом; но труп закипал ураганом движений...»), то веселят по авторскому повелению («Она появилась опять, расправляя морщулю лица...»; «Еще отрыжка сознания:...»). Синтаксическая вязь настолько плотная, что остаётся принять удушливость узора, если хочешь посмотреть, каково оно может быть на перепутье между грамотной речью и диалектизмами, на развилке между собственным вкусом и требованиями нового режима (сам Белый с 1916-ого писал под надзором большевиков).

Но это всё о первом томе, в который входят «Московский чудак» и «Москва под ударом», а вот второй – «Маски» – в разы плотнее, эдакий Шекспир в смирительной рубашке. Профессор Коробкин с Мандро сошли с ума в финале первого тома. Первый – блаженно, второй – по-звериному. Но это забудем, ведь кавалькада издевательских кличек-имён (Павлин Шлингеншланге, Мардарий Муфлончик, Крысов, Малалайкен, Ефрем Пендерюлев и проч.) проносится перед глазами галопом, что и не сразу меньшевика от большевика отличишь. Поначалу вечеринки и тайные собрания одни – связь с первым томом в основном хронологическая, фабульная же проявляется во второй половине. Образы – скомканные, ритм – хлещет градинами, композиция – цирк без клоуна. Могу честно сказать – недопонял. Потерялся вниманием! Но для перечитывания есть основания – зародыш социалистической прозы брыкается, бьётся; а из Белого фельдшер неладный; а, возможно, так и вовсе с мотивами. Как хочется верить в последние после едких нападок на Запад (благо – одним из героев, а не авторским говором). Да и общий концепт с братьями по сумасшествию оставил вопросы (не буду вдаваться). В остальном – орось мути, хоть и с присвистом.

На обложке «Крушения/Мифов близкого будущего» (пер. Г. Шокина) Дж. Г. Балларда от издательства «Найди лесоруба» под свечением розовой лампы представлена пластилиновая оргия, где фигуры, разбитые по парам, уходят искажёнными чертами друг в друга. Вечная наездница, резко изъятый плод общих утех и ещё одна аберрация групповой копуляции, для которой затрудняюсь найти слова. Сверху застывшее действо знаменует своим присутствием Венера Милосская с заметной декорректурой лица, сглаженного до единообразия остальных.

На задней стороне книги три отпавшие от основной группы фигуры захватили в треугольник два продающих высказывания – одно из них от самого автора. В нижнем левом углу мы видим половину тела гермарфродита, в шейное отверстие которого с усилием проталкивается инородное туловище, ищущее единства. В нижнем правом углу – скрючился аутофиллирующий. Сверху обе фигуры сходятся в разделяемом ими самозабвении, формируя симбиотическую третью.

Да, дизайн Ильи Дика – это самое интересное, что я смог отметить в союзе романа про технопорно и сборника рассказов, где монотонно описываются уязвимости человека перед влиянием его творений. Вся книга – многословный список оправданий индивида в момент осознания невозможности сопротивления. Футурологические опасения Балларда сами по себе не вызовут вопросов у читателей, которым нравится, когда их заставляют задуматься. Но если задуматься больше, чем их заставляют, то они могут обнаружить себя за чтением заурядной мыльной оперы, где интерес представляют одни декорации. Ирония, которую можно заприметить в таком сочетании сущностей, не спасла меня от рефлекса продолжительностью 4-7 секунд, который характеризуется длительной инспираторной фазой с постепенным открытием рта, за которой следует короткая кульминация с растяжением мышц и быстрая экспираторная фаза с расслаблением мышц.

Только ведь в лучшем, хоть и апокрифическом, рассказе «Самый большой утопленник в мире» Баллард перевоплощает своё опостылевшее на протяжении всего тома сатирическое гримасничанье в произведение высокой трагедии, от которого растворяешься перед натиском грядущего. И задаёшься настоящим вопросом – почему Баллард пытался втесаться к читателю в доверие расхожими тропами, когда его медлительный стиль лишь привязывал внимание к суете героев, не позволяя достойно очертить причины уязвимости людского сознания? Или это и было оно – сличение одинаковости человеческих реакций в попытке обозначить свою уникальность перед умножением влияний? Возможно, Баллард показывал, что инстинкт правит балом, мозг не готов и сдаётся при первом нажиме, ведь он подтачивается день ото дня на постоянной основе современными удобствами? Слабее мы ещё никогда не были – и в этом едины, слышен голос из массы вминаемых в друг друга тел тех, кто пытается спрятаться от свечения LED-дисплеев и бомбардирования неотфильтрованной информацией. Они точно не читали Балларда, если так легко сдались.

Этот человек по сути заставил меня дочитать «Западный канон» Гарольда Блума (пер. Д. Харитонова). Ненавидимый многими за предъявы к «школе ресентимента», которая после обвинений неожиданно оформилась в монолит, чтобы защитить своё дело от 64-летнего профессора литературы, – Блум выдвинул аргумент за необходимость канона, в который входят только самородки, представляющие исключительно себя и ценность художественного слова. Никаких тебе меньшинств и цветных, потому что их голоса важны, никаких продавцов кроссовок и турецких носков, да и бывших чемпионок по маджонгу, которым уже за 104, им можно посочувствовать, но место в каноне не обеспечивается слезами – претензия на бессмертие требует соответствующей реализации.

В 26 главах Блум пишет о тех канонических авторах, которых уже сейчас отказываются читать по разным причинам, либо их прочтение не удовлетворяет провозглашемым им стандартам высокого агонизма. Поверхностно элитистский «Западный канон» на самом деле гораздо инклюзивнее, чем может показаться, достаточно быть гением – и любая предвзятость будет преодолена. Романтическая идея, но Блум и не просит применять эти стандарты к ныне живущим, даже советует воздержаться от бессмысленного и нетерпеливого воздвижения на пъедесталы. От нас Блум требует только – читать и перечитывать тех, кто жил до, не вчитывать никакой идеалогии, пока авторский голос не приобретёт дружественных оттенков. Это и поможет нам выделять по-настоящему уникальных современников.

Только зачем нам это сдалось и не опасно ли подобное доверие, если классик известен по биографиям как развратник, сумасшедший, политический деятель не того толка, да ещё и... Ведь не учитывать контекст – это прямая дорога в... Да и зачем это нужно, если мы живём в другом мире, где... Ирония... Сарказм... Пафосное высказывание... Выдуманный аргумент... Выдуманный аргумент...

Могу сказать лишь, что Гарольд Блум ни в коем случае не выступает против широкого чтения, так как считает воспитание вкуса делом действительно стоящим в отличие от формирования списка посмертно виновных и поиска несправедливо замалчиваемых из-за принадлежности к. Может, правильнее было бы дезинтегрировать слово "вкус", оставив на пустом месте "навык". Ведь сколько читатель не кичится списком прочитанного, до авторов надо хотеть дорасти, чтобы и в себе найти частицу присущего великим бессмертия.

Да, друзья, поддался я очарованию Сорокина. Всех достам, но что уж там, норму надо выполнить.

Редкий художник может вызвать во мне желание пойти в музей. Разглядывание экспонатов, подмечание случайных соседств, намеренных разделений – искусственность искусства в самом непривлекательном виде. Но юбилейная выставка Сорокина "Норма" (первоначально концепты были разработаны в 1984 году) – звучит привлекательно.

В зале представлены восемь экспонатов – >первый представляет собой обширную композицию из человекоподобных фигурок, которые выполняют привычные действия бытового характера, но рот у каждой неаккуратно измазан чем-то коричневатым. Рядом располагается модель детдома, его нижняя часть густо закрашена тёмно-коричневым. Как говорится, всё ради детей, чтобы ради детей. Довольно интересно, хоть и односложно. >Второй стоит справа от первого в двух шагах – под витриной в линию разложены фотографии, в которых скрыто лицо конкретного человека, но действия и периоды жизни распознаются легко: детство, отрочество, юность, зрелость, женитьба, призыв, дембель, сало, смерть. Всё освещает коричневый свет фонаря. Паршиво жить – парашей быть. От болезненной ассоциации с рождением через задний проход детсадовца сложно отделаться. Отцы и дети, дети и отцы. Вдалеке манит >третий – коллаж разных текстов любимой и не очень классики, где маркером нарисованы псевдоредакторские уточнения, общая мысль которых, что текст – не игрушка, а погремушка. Всё освещается диско-шаром красных тонов. Очень субстантивно, очень хорошо. >Четвёртый – листы советского календаря 1949 года, разложенные в две линии, на всех разноцветными карандашами в детской стилистике нарисован толстый мужской половой орган с густым волосяным покрытием на лобке. Однако поэзия! >Пятый находится вдалеке от всех остальных: две колонки, между ними коврик с грязными следами от сапогов, рядом с ковриком лежит один тапочек. На колонках проигрываются разные записи: из левой доносятся почтительные фразы пожилого мужчины о неком Мартине Аликсеевиче и разный бубнёж рутинного толка, а из правой можно услышать микс блеяния агрессивной овцы и крика исполнительного петуха. Удивительный семиозис топосов парабол, господа, логарифмы логосов никогда не были настолько ортогональны! Но это всё сентенции. Самым неоднозначным представляется >шестой экспонат – объёмный стрелочный указатель посередине зала указывает в десять направлений, многие предпочитают фотографироваться именно на его фоне. Но >седьмой уже интереснее – старый ламповый телевизор с плотным слоем пыли на экране, на котором ногтём (именно так указано в описании перед витриной) рисованы миниатюрные антропоморфные буквы с военными погонами. Все отдают честь без фуражки на голове. Провокационно, конечно, только я слегка утомлён. Наконец-то >восьмой – картина Сорокина топлес, где повёрнутая страницами к зрителю книга закрывает ту часть художника, которая менее влиятельна в вопросах творчества.

Хуй. Сорокин выебал соц. реализм. Да, нудновато медленно, томно и неласково, зато эффективно. Уж лучше Сорокин их, чем они нас, друзья. Уж лучше Сорокин их, чем нас. Лучше Сорокин не нас, чем нас их. Лучше их нас Сорокин их чем. Чем их нас Сорокин их. Нас хас чих нас. Сор хор сас вас. Мас сос рос тих. Мих хох вас тас. Щатол хдоами лавс. Мирот ганос разд. и т. д.

Хайдеггер – хмурый. С ним так тепло и приятно, тянет в сон от каждого предложения, но в то же время зависимость формируется тут же, не тут-тут, а тут у, у тут у-же. Спуск к пустоте можно перебить только стимулирующей марксистской мыслью, вот и строишь дороги из Марков Фишеров и Славоев Жижеков, они играются с поп-культурой, выгрызая намёки из тканей невысказанного, формируют радикальность, а ты на энергии, наэлектризован осознанием зайтгайста. Сердце стучит, чувствуешь себя полноправным гражданином, а не жалким обитателем подвала, только теперь нужен курс барбитуратов, чтобы придти к трезвости. Семантико-либеральное поппури с историческими экскурсами вполне подойдёт. Поставлять такое без сожалений готов Кирилл Кобрин, естественно, для начала надо пройти с ним по лабиринту пыльных руин. Он собирает налёт мерным движением руки, втирает тебе в лицо, смотри теперь, смотри, что твой Хайдеггер да Марк Фишер из себя представляют – комки меланхолии, отшельничества, агрессии, направленной внутрь. Так он и сказал в своей обширной библиотеке литературных памятников. А что тебе осталось, кроме ощущения забитых пор?

Кидаю четыре игральных кости на прикроватный столик, их комбинации:
первая – 4, 3, 2, 1 – "Лужа", ласпи, северо-низ, опар;
вторая – 6, 3, 1, 3 – "Каземат", рислинг, юго-левый, рчунг;
третья – 1, 5, 4, 4 – "Боярышник", мускат, юго-верх, двучма;
четвёртая – 6, 2, 5, 5 – "Сердца четырёх", мадера, востоко-низ, знедо. Достаточно, читаем.

Вторая доза Сорокина, ощущения: потеря ориентации, буквы на листе дерут благоразумие. Кот, папоротник, товарищ капитан – всё связано намёком о значимости происходящего. Никакой логики, только последовательность под прикрытием советского шпионского боевика.

Четыре носителя дискурса. Штаубе брюзжит, Ольга отвечает на вопросы, которые ставит Ребров, молодой Серёжа помогает, чем может. Наши шпионы меняют имена и звания в зависимости от ситуации, проникают в штабы партговнарей с плавающими должностями, наводят суету. А уж передряги у них развесёлые – тройные предательства как дао, удалая волна насилия, живорот-навыворот, комбинация выделений разной степени загустения – шифр бессмыслицы тревожно туманит. Из размытости к чёткости перевести могут только красная папка, гусеницы на затылке да жидкая мать. Что и хоп, и бляди, и наконец-то. Очень мило. Очень мило. Очень мило. Очень мило. Очень мило. Очень мило. Очень. Мило. Ень. Ло. Но.

Не смог прочувствовать трансгрессию до конца, стены доверия к правдоподобию советской беллетристики не обвалились, ведь меня ойные и не окружали. Повествование беглое, тянет за ворот, ноги спотыкаются, а герои продолжают говорить, говорить. Вполуха слышишь, не понимаешь что. Переспросил, ещё больше не понимаешь. И так до края, в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, сквозь маты и трупы, сквозь страсть и проклятия, сквозь казематы и ступор, сквозь партийные клятвы, пока финал не разлучит нас. Хоп-хоп! Светлая память.

Нобелевский комитет удивляет выбором, говорят они, когда доходит до литературы, говорят они, попсовики не знают имени кандидата, говорят они, ценители высокого тоже, говорят они, разве что фанаты премии слышали, говорят они, хотя слышали о Юне Фоссе давно, говорят они, о его "Трилогии", говорят, но и не только о ней, говорят, так и я начал читать её, говорю
Читал интервью с Фоссе, говорю
Видел интервью с ним, говорю
Да и вообще я пишу это, говорю
А не говорю, говорю
Ладно, говорю
Проехали, говорю
Но я пишу не для сюжета, говорит Фоссе
Люди не найдут сюжета в моих произведениях, говорит Фоссе
Да и не надо искать, думает Фоссе
Я так думаю, говорю, что так думает Фоссе
И когда путь пройден, говорю я, когда вся "Трилогия" прочитана, говорю я, когда лежал на ковре, читал последние страницы, думаю, как эдак писать-то можно
Как Н. Фёдорова такое перевела с норвежского, думаю, правильно перевела, думаю я, ведь нельзя это перевести неправильно, думаю, было бы странно, если бы такое можно было бы перевести неправильно, думаю, только нобелевский комитет удивляет выбором, обязательно удивляет, думаю, они так говорили, думаю, а попсовики и ценители высокого не знают, говорят они
Мы не знаем, кто это, говорят попсовики
Мы не знаем, кто это, говорят ценители высокого
Мы слышали о нём, говорят фанаты премии
И вот как сейчас их слышу, вот будто они сейчас говорят, думаю, будто не могу отличить память от яви, думаю, сон от реальности, думаю, слышу их, говорю, себе говорю, говорю я, а история любви, где Асле с Алидой, думаю, где они уходят из дома, ведь у них должен появиться ребёночек, думаю, и появляется Сигвалд, думаю, так зовут его, думаю, а потом происходит страшное ради любви, думаю, и кто виноват, думаю, общество, говорю, всё оно, говорю
Ведь если так, говорю я
То и книга ни о чём, говорю
Не то, что простая, говорю
Но посмотрите на своё лицо, говорю
Корёжит от повторений, говорю
От того, что они говорили, говорю
Что нобелевский комитет удивляет, говорю
Что попсовики и ценители не знают, говорю
И в особенности, говорю
Что фанаты премии слышали, говорю
Посмотрите на ваши лица, говорю
Посмотрите, говорю
и тогда становится ясно, думаю я, что фьорды-то блестят, думаю, что пиво надо допивать, думаю, что нельзя от себя отказываться, думаю, один пытался, и что, думаю, все отказались от себя, думаю, он привёл их в это, думаю, Асле привёл всех в море, думаю, музыку они продали, думаю, а Фоссе не продаёт, он музыкант, думаю, и до сих пор думаю, думаю я, что Фоссе специально, думаю, он специально показывает лицо
Ведь он хочет, чтобы все увидели, говорю, что это забыто, говорю, забыли простоту, говорю, забыли основы, так говорю, а Фоссе поёт, говорю, действительно поёт, говорю, а фьорды продолжают блестеть и без Фоссе

Оприходовал "Почтамт" Чарльза Буковски – бодрое чтиво. С такой книгой нежалко сесть на толчок, когда туалетка закончилась.