Кидаю четыре игральных кости на прикроватный столик, их комбинации:
первая – 4, 3, 2, 1 – "Лужа", ласпи, северо-низ, опар;
вторая – 6, 3, 1, 3 – "Каземат", рислинг, юго-левый, рчунг;
третья – 1, 5, 4, 4 – "Боярышник", мускат, юго-верх, двучма;
четвёртая – 6, 2, 5, 5 – "Сердца четырёх", мадера, востоко-низ, знедо. Достаточно, читаем.
Вторая доза Сорокина, ощущения: потеря ориентации, буквы на листе дерут благоразумие. Кот, папоротник, товарищ капитан – всё связано намёком о значимости происходящего. Никакой логики, только последовательность под прикрытием советского шпионского боевика.
Четыре носителя дискурса. Штаубе брюзжит, Ольга отвечает на вопросы, которые ставит Ребров, молодой Серёжа помогает, чем может. Наши шпионы меняют имена и звания в зависимости от ситуации, проникают в штабы партговнарей с плавающими должностями, наводят суету. А уж передряги у них развесёлые – тройные предательства как дао, удалая волна насилия, живорот-навыворот, комбинация выделений разной степени загустения – шифр бессмыслицы тревожно туманит. Из размытости к чёткости перевести могут только красная папка, гусеницы на затылке да жидкая мать. Что и хоп, и бляди, и наконец-то. Очень мило. Очень мило. Очень мило. Очень мило. Очень мило. Очень мило. Очень. Мило. Ень. Ло. Но.
Не смог прочувствовать трансгрессию до конца, стены доверия к правдоподобию советской беллетристики не обвалились, ведь меня ойные и не окружали. Повествование беглое, тянет за ворот, ноги спотыкаются, а герои продолжают говорить, говорить. Вполуха слышишь, не понимаешь что. Переспросил, ещё больше не понимаешь. И так до края, в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, сквозь маты и трупы, сквозь страсть и проклятия, сквозь казематы и ступор, сквозь партийные клятвы, пока финал не разлучит нас. Хоп-хоп! Светлая память.
первая – 4, 3, 2, 1 – "Лужа", ласпи, северо-низ, опар;
вторая – 6, 3, 1, 3 – "Каземат", рислинг, юго-левый, рчунг;
третья – 1, 5, 4, 4 – "Боярышник", мускат, юго-верх, двучма;
четвёртая – 6, 2, 5, 5 – "Сердца четырёх", мадера, востоко-низ, знедо. Достаточно, читаем.
Вторая доза Сорокина, ощущения: потеря ориентации, буквы на листе дерут благоразумие. Кот, папоротник, товарищ капитан – всё связано намёком о значимости происходящего. Никакой логики, только последовательность под прикрытием советского шпионского боевика.
Четыре носителя дискурса. Штаубе брюзжит, Ольга отвечает на вопросы, которые ставит Ребров, молодой Серёжа помогает, чем может. Наши шпионы меняют имена и звания в зависимости от ситуации, проникают в штабы партговнарей с плавающими должностями, наводят суету. А уж передряги у них развесёлые – тройные предательства как дао, удалая волна насилия, живорот-навыворот, комбинация выделений разной степени загустения – шифр бессмыслицы тревожно туманит. Из размытости к чёткости перевести могут только красная папка, гусеницы на затылке да жидкая мать. Что и хоп, и бляди, и наконец-то. Очень мило. Очень мило. Очень мило. Очень мило. Очень мило. Очень мило. Очень. Мило. Ень. Ло. Но.
Не смог прочувствовать трансгрессию до конца, стены доверия к правдоподобию советской беллетристики не обвалились, ведь меня ойные и не окружали. Повествование беглое, тянет за ворот, ноги спотыкаются, а герои продолжают говорить, говорить. Вполуха слышишь, не понимаешь что. Переспросил, ещё больше не понимаешь. И так до края, в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, сквозь маты и трупы, сквозь страсть и проклятия, сквозь казематы и ступор, сквозь партийные клятвы, пока финал не разлучит нас. Хоп-хоп! Светлая память.