Эстетическая тактика Полины Музыки заключается в обмане предвосхищения. Художник — это чистая опасность, а зритель должен быть чистой бдительностью, чтобы уклониться от стрел плывущего в своей безосновности повседневного мира.
Прославившая Полину акция с кровью, иронически-провокативно эксплуатирующая названием фемдискурс (“Самое феминистское искусство”) переносит во времена дворцовых интриг и феодальных заговоров, когда очередное застолье могло обернуться торжеством смерти. Артофаги, зомби champagne lifestyle, были наказаны за неспособность к минимальнейшему усилию — прочтению лежащей перед бокалами экспликацией о возможном (!) наличие менструальных абъектов в вине.
По этой логике была организована и обнажённая вечеринка Полины, на которую были приглашены зрители в адамовом костюме. Этот островок хрупкости, интимности и беззащитности оказался под прицелом камеры, транслировавшей в прямом эфире происходящее в фейсбуке. Архивацию этого события Полина уничтожила, зафиксировав его сингулярность и неповторимость.
Самая ненавистная для Полины позиция — это художник по расписанию, вписанный в институциональный порядок регалий, обменов, славы. Художник — одна из тех особенных номинаций (наряду, например, с философом), которую нельзя снимать и надевать по собственному велению. Поэтому источник опасности в виде художника — это и водоворот ежесекундной бдительности, внимания к бытию, способному стать материалом для новой работы.
Так и очередное сообщение от хейтера, к которым Полине не привыкать, художница вместо принятия боксёрской позы для отбивания удара решает прерватить в языковую игру. Полина подыгрывает обидчику, ловко, по-стрекозьи, вытягивая из него признания, страхи и травмы. Муравьишко транслирует типично маскулинные паттерны, говорит цитатами из пацанских пабликов, и в этой безъязыкости нехотя сказывает о своём одиночестве. При этом Полина незаметно выстраивает коммуникацию по законам драматургии и нарратива, наперёд зная, что эпистолярный роман должен закончиться громко — и готовит ему смертоносную месть, которая сорвёт занавесу (само)обмана.
Прославившая Полину акция с кровью, иронически-провокативно эксплуатирующая названием фемдискурс (“Самое феминистское искусство”) переносит во времена дворцовых интриг и феодальных заговоров, когда очередное застолье могло обернуться торжеством смерти. Артофаги, зомби champagne lifestyle, были наказаны за неспособность к минимальнейшему усилию — прочтению лежащей перед бокалами экспликацией о возможном (!) наличие менструальных абъектов в вине.
По этой логике была организована и обнажённая вечеринка Полины, на которую были приглашены зрители в адамовом костюме. Этот островок хрупкости, интимности и беззащитности оказался под прицелом камеры, транслировавшей в прямом эфире происходящее в фейсбуке. Архивацию этого события Полина уничтожила, зафиксировав его сингулярность и неповторимость.
Самая ненавистная для Полины позиция — это художник по расписанию, вписанный в институциональный порядок регалий, обменов, славы. Художник — одна из тех особенных номинаций (наряду, например, с философом), которую нельзя снимать и надевать по собственному велению. Поэтому источник опасности в виде художника — это и водоворот ежесекундной бдительности, внимания к бытию, способному стать материалом для новой работы.
Так и очередное сообщение от хейтера, к которым Полине не привыкать, художница вместо принятия боксёрской позы для отбивания удара решает прерватить в языковую игру. Полина подыгрывает обидчику, ловко, по-стрекозьи, вытягивая из него признания, страхи и травмы. Муравьишко транслирует типично маскулинные паттерны, говорит цитатами из пацанских пабликов, и в этой безъязыкости нехотя сказывает о своём одиночестве. При этом Полина незаметно выстраивает коммуникацию по законам драматургии и нарратива, наперёд зная, что эпистолярный роман должен закончиться громко — и готовит ему смертоносную месть, которая сорвёт занавесу (само)обмана.