Попалась на глаза январская статья Washington Post, и тема прямо просится сюда. Это расследование, собранное из четырёх с лишним тысяч страниц, которые суд рассекретил по иску американских писателей к компании Anthropic, и на этих страницах обнаружился закрытый проект начала 2024 года с рабочим названием Project Panama. Устройство его простое до оторопи. Компания оптом скупала печатные книги у крупных дистрибьюторов вроде Ingram и Baker & Taylor, у букинистов, на распродажах библиотечных фондов, среди возвратов из магазинов; дальше гидравлический резак срезал корешок, стопка освобождённых листов уходила в промышленный сканер на высокой скорости, а бумага после этого отправлялась в переработку. За полгода так прошли, по оценкам обвинения, от пятисот тысяч до двух миллионов томов, и стоило это десятки миллионов долларов. В протоколе мартовской встречи по закупке контента упоминается нью-йоркский The Strand с его восемнадцатью милями полок, который якобы был готов продать часть стока (сам магазин говорит, что до сделки дело не дошло). А во внутреннем плановом документе стоит фраза, ради которой всю эту историю и стоило рассекречивать: мы не хотим, чтобы стало известно, что мы этим занимаемся.
Мотив был назван там же, и он обезоруживающе честный. Один из основателей объяснял коллегам, что книги нужны, потому что научат модель писать хорошо, вместо того чтобы воспроизводить низкосортную интернет-речь. То есть люди, чья индустрия обесценила литературный труд до статуса сырья, вынуждены были письменно признать, что заменить этот труд нечем и синтезировать его не выходит. Книги резали именно потому, что они незаменимы.
Суд посмотрел на это спокойно. Федеральный судья Уильям Алсуп ещё в июне 2025 года постановил, что купленную книгу владелец волен делать с ней что угодно, включая перевод в другой формат, и что обучение модели на легально приобретённых экземплярах подпадает под добросовестное использование; отдельно он признал незаконным скачивание пиратских библиотек, и эта часть закрылась мировым соглашением на полтора миллиарда долларов. Юридически всё чисто, римское право знало это две тысячи лет назад под именем ius abutendi, права уничтожить свою вещь. К лету 2026 года вокруг решения сложился отдельный рынок, и букинисты рассказывают об анонимных оптовых заказах на старые тиражи, приходящих через посредников, и о том, что в эти партии попадают редкие и никогда не переиздававшиеся вещи, существующие в единицах экземпляров.
Про варварство говорить не буду, потому что это было бы нечестно. Издательская индустрия пульпирует непроданные тиражи промышленно и постоянно, деструктивное сканирование давно стандартная библиотечная процедура, и большая часть срезанного в Panama это заурядные книги с десятками тысяч близнецов на складах. Смущает здесь другое обстоятельство, техническое и потому надёжное. Всякая прошлая оцифровка оставляла оригинал в живых. Google, когда сканировал библиотечные фонды двадцать лет назад, возвращал тома на полку, и суд второго округа в 2015 году это благословил. Здесь копии не остаётся вовсе, потому что из весов языковой модели книгу достать нельзя, и на этом же настаивает защита в суде, доказывая, что модель не хранит текст, а учится на нём. Значит, произошло не копирование, а переработка сырья, после которой исходник существует только в виде статистической тени.
Для человека, который занимается историей, здесь ломается главный инструмент профессии. Критика источника целиком стоит на возможности вернуться к подлиннику и проверить посредника, будь то переписчик, публикатор или переводчик; свидетельство, которое нельзя сверить, называется слухом. Корпус, живущий исключительно внутри модели, непроверяем в принципе. Нельзя установить, что именно там было, нельзя оспорить прочтение, нельзя даже узнать, чего в выборке не оказалось. Мы возвращаемся к докритическому отношению к знанию, которое филология ломала с пятнадцатого века, только теперь роль монастырского скриптория играет коммерческая компания с закрытым списком закупок.
Утешаться скоростью прогресса тут не выйдет, потому что похожее уже было, и совсем недавно. С пятидесятых по девяностые американские библиотеки, включая Библиотеку Конгресса, снимали газеты и книги на микрофильм и уничтожали оригиналы под разговоры о хрупкой бумаге и экономии площади; Николсон Бейкер в книге Double Fold разобрал эту историю и показал, что бумага держалась куда лучше обещанного, плёнка выцветала быстрее бумаги, а вместе с подшивками навсегда ушли цвет, вёрстка, реклама и всё, что не считалось содержанием. Каждое поколение инженеров уверено, что его формат окончательный. Тряпичная бумага шестнадцатого века сегодня читается без усилий, кислотная бумага живёт около века, магнитная лента лет тридцать, а веса нейросети морально мертвы через два года и никем не хранятся как памятник.
Отсюда и растёт мысль, которая мне тут кажется главной. Библиотека остаётся единственным местом, где знание нельзя обновить дистанционно. Отпечатанную книгу невозможно отредактировать после продажи, отозвать по решению юротдела, тихо переписать в ночном обновлении, поставить за пейвол или растворить в новой версии, потому что она физически лежит у вас на полке и говорит ровно то, что говорила при печати. Всё остальное поддаётся правке: облачный файл, учебник в приложении, статья в базе, ответ модели, у которого вообще нет предыдущей редакции для сравнения. Мир идёт к тому, что почти вся память человечества будет храниться в форме, допускающей бесшумное исправление задним числом, и на этом фоне бумажный том превращается из мебели в улику.
Тогда и становится понятно, за что пойдёт настоящая драка. Она не будет похожа на костры, костры это реклама и слишком заметно. Она выглядит как оптовый заказ через анонимного посредника, как закрытие районного филиала ради экономии, как оцифровка фонда с последующим списанием бумаги, как накладная на две палеты старых изданий без имени конечного покупателя. Городская библиотека с её случайными книгами, никому не нужными краеведческими сборниками и подшивками районных газет становится единственным местом на земле, где хранится версия событий, которую нельзя привести в соответствие с текущей. Тот, у кого на руках подлинник, может доказать расхождение, и это единственная форма власти, которая у него остаётся.
Так что если у вас есть привычка держать книги дома, держите их и дальше, особенно те, что никому не интересны. Ведь прямо сейчас, где-то, какой-то букинист заклеивает коробку и выкатывает её к грузовику. Накладная выписана на посредника, имя покупателя в ней не указано.... Времена...
🔴 Больше Хроник Конца Времён — @Secretariatus
Мотив был назван там же, и он обезоруживающе честный. Один из основателей объяснял коллегам, что книги нужны, потому что научат модель писать хорошо, вместо того чтобы воспроизводить низкосортную интернет-речь. То есть люди, чья индустрия обесценила литературный труд до статуса сырья, вынуждены были письменно признать, что заменить этот труд нечем и синтезировать его не выходит. Книги резали именно потому, что они незаменимы.
Суд посмотрел на это спокойно. Федеральный судья Уильям Алсуп ещё в июне 2025 года постановил, что купленную книгу владелец волен делать с ней что угодно, включая перевод в другой формат, и что обучение модели на легально приобретённых экземплярах подпадает под добросовестное использование; отдельно он признал незаконным скачивание пиратских библиотек, и эта часть закрылась мировым соглашением на полтора миллиарда долларов. Юридически всё чисто, римское право знало это две тысячи лет назад под именем ius abutendi, права уничтожить свою вещь. К лету 2026 года вокруг решения сложился отдельный рынок, и букинисты рассказывают об анонимных оптовых заказах на старые тиражи, приходящих через посредников, и о том, что в эти партии попадают редкие и никогда не переиздававшиеся вещи, существующие в единицах экземпляров.
Про варварство говорить не буду, потому что это было бы нечестно. Издательская индустрия пульпирует непроданные тиражи промышленно и постоянно, деструктивное сканирование давно стандартная библиотечная процедура, и большая часть срезанного в Panama это заурядные книги с десятками тысяч близнецов на складах. Смущает здесь другое обстоятельство, техническое и потому надёжное. Всякая прошлая оцифровка оставляла оригинал в живых. Google, когда сканировал библиотечные фонды двадцать лет назад, возвращал тома на полку, и суд второго округа в 2015 году это благословил. Здесь копии не остаётся вовсе, потому что из весов языковой модели книгу достать нельзя, и на этом же настаивает защита в суде, доказывая, что модель не хранит текст, а учится на нём. Значит, произошло не копирование, а переработка сырья, после которой исходник существует только в виде статистической тени.
Для человека, который занимается историей, здесь ломается главный инструмент профессии. Критика источника целиком стоит на возможности вернуться к подлиннику и проверить посредника, будь то переписчик, публикатор или переводчик; свидетельство, которое нельзя сверить, называется слухом. Корпус, живущий исключительно внутри модели, непроверяем в принципе. Нельзя установить, что именно там было, нельзя оспорить прочтение, нельзя даже узнать, чего в выборке не оказалось. Мы возвращаемся к докритическому отношению к знанию, которое филология ломала с пятнадцатого века, только теперь роль монастырского скриптория играет коммерческая компания с закрытым списком закупок.
Утешаться скоростью прогресса тут не выйдет, потому что похожее уже было, и совсем недавно. С пятидесятых по девяностые американские библиотеки, включая Библиотеку Конгресса, снимали газеты и книги на микрофильм и уничтожали оригиналы под разговоры о хрупкой бумаге и экономии площади; Николсон Бейкер в книге Double Fold разобрал эту историю и показал, что бумага держалась куда лучше обещанного, плёнка выцветала быстрее бумаги, а вместе с подшивками навсегда ушли цвет, вёрстка, реклама и всё, что не считалось содержанием. Каждое поколение инженеров уверено, что его формат окончательный. Тряпичная бумага шестнадцатого века сегодня читается без усилий, кислотная бумага живёт около века, магнитная лента лет тридцать, а веса нейросети морально мертвы через два года и никем не хранятся как памятник.
Отсюда и растёт мысль, которая мне тут кажется главной. Библиотека остаётся единственным местом, где знание нельзя обновить дистанционно. Отпечатанную книгу невозможно отредактировать после продажи, отозвать по решению юротдела, тихо переписать в ночном обновлении, поставить за пейвол или растворить в новой версии, потому что она физически лежит у вас на полке и говорит ровно то, что говорила при печати. Всё остальное поддаётся правке: облачный файл, учебник в приложении, статья в базе, ответ модели, у которого вообще нет предыдущей редакции для сравнения. Мир идёт к тому, что почти вся память человечества будет храниться в форме, допускающей бесшумное исправление задним числом, и на этом фоне бумажный том превращается из мебели в улику.
Тогда и становится понятно, за что пойдёт настоящая драка. Она не будет похожа на костры, костры это реклама и слишком заметно. Она выглядит как оптовый заказ через анонимного посредника, как закрытие районного филиала ради экономии, как оцифровка фонда с последующим списанием бумаги, как накладная на две палеты старых изданий без имени конечного покупателя. Городская библиотека с её случайными книгами, никому не нужными краеведческими сборниками и подшивками районных газет становится единственным местом на земле, где хранится версия событий, которую нельзя привести в соответствие с текущей. Тот, у кого на руках подлинник, может доказать расхождение, и это единственная форма власти, которая у него остаётся.
Так что если у вас есть привычка держать книги дома, держите их и дальше, особенно те, что никому не интересны. Ведь прямо сейчас, где-то, какой-то букинист заклеивает коробку и выкатывает её к грузовику. Накладная выписана на посредника, имя покупателя в ней не указано.... Времена...
🔴 Больше Хроник Конца Времён — @Secretariatus