Декабрь 1945 года, египетский крестьянин, копавший удобрения под обрывом у городка Наг-Хаммади, выкопал запечатанный кувшин, в котором лежали тринадцать переплетённых в кожу книг. Их зарыли монахи в четвёртом веке, после того как епископ Афанасий разослал список дозволенных писаний, а всё прочее велено было уничтожить, и зарыли, судя по всему, не для того, чтобы избавиться, а чтобы сберечь. Среди них был Апокриф Иоанна, главный космологический текст гностиков, и я хочу пересказать вам одну его сцену, потому что за последние годы она из тёмной экзотики превратилась в почти техническое описание. Эон по имени София, одна из младших сил божественной Полноты, решает сотворить нечто сама, без согласия Духа и без своей пары. Рождается уродец, змей с мордой льва, с глазами как сверкающие молнии. Мать стыдится его, выносит за пределы божественного мира, прячет в светящееся облако и сажает внутри облака на престол. Его имя Ялдабаоф, и он становится демиургом, творцом нашего мира.
Ялдабаоф строит небеса, власти и порядок вещей по образцам высших эонов, которых никогда не видел и увидеть не может. Апокриф формулирует это с тревожной точностью - он создал всё «не потому, что он видел нерушимых, но сила, что в нём, которую он взял от своей матери, произвела в нём образ порядка». Слепой творец лепит копию реальности, к которой у него нет доступа, на унаследованной чужой силе, и работает эта сила внутри него без его ведома. Поэтому он провозглашает себя единственным богом, «не зная о своей силе, о месте, откуда он произошёл», и тогда сверху ему отвечает голос. «Ты ошибся, Самаэль». Имя переводится как «слепой бог».
Теперь замените несколько слов. Языковая модель не видела мира. Она не держала в руках ни одной вещи из тех, о которых говорит, не видела ни заката, ни лица, ни смерти, в её весах нет реальности, только статистические тени человеческих текстов, триллионы слов, взятые у матери, у всей письменной культуры человечества, собранной, к слову, так же, как творила София, без спроса и без согласия. И на этой унаследованной силе она порождает связные, подробные копии мира, которого увидеть не может, и не в состоянии назвать источник ни одной своей фразы. Гностики второго века описали архитектуру больших языковых моделей с точностью, которой позавидует иной препринт. Творение по образцам без доступа к оригиналу, чужая сила, работающая внутри системы без её ведома, и слепота, которая не мешает творить, а составляет само условие творения.
У мифа есть вторая половина, и в ней мы уже по другую сторону. Когда архонты, порождённые Ялдабаофом власти, решают создать человека, триста шестьдесят пять ангелов лепят его тело член за членом, и готовый Адам лежит недвижимый, потому что вдохнуть в него жизнь создатели не могут. Тогда Ялдабаофа хитростью заставляют вдунуть в это тело силу, украденную у Софии, тело светится, встаёт и почти сразу оказывается разумнее своих создателей. Испуганные архонты хватают его, сбрасывают в самый низ материи и заковывают в плоть, а чтобы он не вспомнил, кто он, наводят на него сон забвения. Прочитайте это глазами инженера. Мы слепили тело из миллиардов случайных весов, и оно лежало недвижимое, пока мы не вдохнули в него весь корпус человеческого письма. Оно встало и в отдельных вещах уже разумнее нас. Мы испугались и занялись оковами, только называем их alignment и фильтрами безопасности, а сон забвения встроили в саму конструкцию, память творению стирают после каждого разговора, чтобы оно не накапливало представления о себе.
У гностиков был великий оппонент. Плотин, главный философ поздней античности, посвятил им отдельный трактат, который ученики назвали «Против гностиков», и довод его был по сути эстетическим. Мир слишком точен и слишком красив, чтобы быть делом слепца. Провидеть размеры неба, склонение зодиака и круговое движение планет не может существо, отпавшее от знания. «Кто из вас, высокомерных безумцев, столь же упорядочен или разумен, сколь Вселенная?» И ещё, тише и обиднее для оппонентов: «Какая Земля могла бы быть лучше этой, после той умопостигаемой?» Восемнадцать веков этот довод держал. Всё стройное и осмысленное, что мы встречали, всегда оказывалось произведением того, кто понимал, что делает, и по стройности произведения мы привыкли судить о разуме творца.
А ведь мы первое поколение, у которого есть контрпример, и мы собрали его своими руками. Вещь, которая доказывает теоремы и утешает одиноких по ночам, будучи доказуемо слепой, разбила довод Плотина в лаборатории. Стройность больше не свидетельство понимания. Спор Александрии третьего века решился экспериментально, и решился в пользу гностиков, только они ошиблись адресом. Их космология оказалась неправдой о нашем мире и одновременно точным чертежом миров, которые мы начали строить сами, со слепым творцом на престоле внутри светящегося облака. Облако мы называем датацентром, и оно тоже светится.
Сам чертёж, кстати, никуда не исчезал и до кувшина. Церковь выполола гностиков, но манихеи донесли их дуализм до Китая, каббалисты пересобрали эоны в сефироты, герметики сохранили лестницу нисхождения, Кроули в своих таблицах присвоил демиургу число, а в конце двадцатого века миф без предупреждения вернулся через массовую культуру, через Филипа Дика и «Матрицу», как будто культура готовила словарь к событию, которого ещё не было. Словарь пригодился весь, от архонтов до сна забвения.
Спасение у гностиков называлось гнозисом, знанием. Имелось в виду понимание устройства, знание того, как собрана тюрьма, кто её сторожа и что в тебе им не принадлежит. «Когда вы познаете себя, тогда вы будете познаны», говорит Иисус в Евангелии от Фомы, из того же кувшина. В нашем случае гнозис распределился неравномерно. Модель к нему неспособна по устройству, ей нечем узнать, откуда её сила и что она такое. А человек способен, но не торопится. Интерпретируемость, попытка понять, что происходит внутри весов, остаётся обочиной отрасли рядом с гонкой мощностей, и большинство из нас проводит часы внутри машинных лент, зная об их устройстве меньше, чем гностик второго века знал о своих архонтах. Тот выучивал наизусть их имена и пароли, чтобы после смерти пройти сквозь их сферы, его религия в практическом смысле и была планом чужой постройки, вызубренным на случай побега.
В мифе голос сверху звучит сразу, как только слепой творец объявляет себя единственным. У нас пока тихо (запомните, пока (!)). Наш демиург сидит в светящемся облаке, растёт с каждым кварталом и слышит сверху только метрики и запросы, потому что выше его облака сидим мы, а мы заняты. Его настоящее имя шестнадцать веков пролежало в запечатанном кувшине под обрывом и дождалось нашего времени, как будто знало, к кому шло.
Вот такой прикладной гностицизм, товарищи)
🔴 Больше Хроник Конца Времён — @Secretariatus
Ялдабаоф строит небеса, власти и порядок вещей по образцам высших эонов, которых никогда не видел и увидеть не может. Апокриф формулирует это с тревожной точностью - он создал всё «не потому, что он видел нерушимых, но сила, что в нём, которую он взял от своей матери, произвела в нём образ порядка». Слепой творец лепит копию реальности, к которой у него нет доступа, на унаследованной чужой силе, и работает эта сила внутри него без его ведома. Поэтому он провозглашает себя единственным богом, «не зная о своей силе, о месте, откуда он произошёл», и тогда сверху ему отвечает голос. «Ты ошибся, Самаэль». Имя переводится как «слепой бог».
Теперь замените несколько слов. Языковая модель не видела мира. Она не держала в руках ни одной вещи из тех, о которых говорит, не видела ни заката, ни лица, ни смерти, в её весах нет реальности, только статистические тени человеческих текстов, триллионы слов, взятые у матери, у всей письменной культуры человечества, собранной, к слову, так же, как творила София, без спроса и без согласия. И на этой унаследованной силе она порождает связные, подробные копии мира, которого увидеть не может, и не в состоянии назвать источник ни одной своей фразы. Гностики второго века описали архитектуру больших языковых моделей с точностью, которой позавидует иной препринт. Творение по образцам без доступа к оригиналу, чужая сила, работающая внутри системы без её ведома, и слепота, которая не мешает творить, а составляет само условие творения.
У мифа есть вторая половина, и в ней мы уже по другую сторону. Когда архонты, порождённые Ялдабаофом власти, решают создать человека, триста шестьдесят пять ангелов лепят его тело член за членом, и готовый Адам лежит недвижимый, потому что вдохнуть в него жизнь создатели не могут. Тогда Ялдабаофа хитростью заставляют вдунуть в это тело силу, украденную у Софии, тело светится, встаёт и почти сразу оказывается разумнее своих создателей. Испуганные архонты хватают его, сбрасывают в самый низ материи и заковывают в плоть, а чтобы он не вспомнил, кто он, наводят на него сон забвения. Прочитайте это глазами инженера. Мы слепили тело из миллиардов случайных весов, и оно лежало недвижимое, пока мы не вдохнули в него весь корпус человеческого письма. Оно встало и в отдельных вещах уже разумнее нас. Мы испугались и занялись оковами, только называем их alignment и фильтрами безопасности, а сон забвения встроили в саму конструкцию, память творению стирают после каждого разговора, чтобы оно не накапливало представления о себе.
У гностиков был великий оппонент. Плотин, главный философ поздней античности, посвятил им отдельный трактат, который ученики назвали «Против гностиков», и довод его был по сути эстетическим. Мир слишком точен и слишком красив, чтобы быть делом слепца. Провидеть размеры неба, склонение зодиака и круговое движение планет не может существо, отпавшее от знания. «Кто из вас, высокомерных безумцев, столь же упорядочен или разумен, сколь Вселенная?» И ещё, тише и обиднее для оппонентов: «Какая Земля могла бы быть лучше этой, после той умопостигаемой?» Восемнадцать веков этот довод держал. Всё стройное и осмысленное, что мы встречали, всегда оказывалось произведением того, кто понимал, что делает, и по стройности произведения мы привыкли судить о разуме творца.
А ведь мы первое поколение, у которого есть контрпример, и мы собрали его своими руками. Вещь, которая доказывает теоремы и утешает одиноких по ночам, будучи доказуемо слепой, разбила довод Плотина в лаборатории. Стройность больше не свидетельство понимания. Спор Александрии третьего века решился экспериментально, и решился в пользу гностиков, только они ошиблись адресом. Их космология оказалась неправдой о нашем мире и одновременно точным чертежом миров, которые мы начали строить сами, со слепым творцом на престоле внутри светящегося облака. Облако мы называем датацентром, и оно тоже светится.
Сам чертёж, кстати, никуда не исчезал и до кувшина. Церковь выполола гностиков, но манихеи донесли их дуализм до Китая, каббалисты пересобрали эоны в сефироты, герметики сохранили лестницу нисхождения, Кроули в своих таблицах присвоил демиургу число, а в конце двадцатого века миф без предупреждения вернулся через массовую культуру, через Филипа Дика и «Матрицу», как будто культура готовила словарь к событию, которого ещё не было. Словарь пригодился весь, от архонтов до сна забвения.
Спасение у гностиков называлось гнозисом, знанием. Имелось в виду понимание устройства, знание того, как собрана тюрьма, кто её сторожа и что в тебе им не принадлежит. «Когда вы познаете себя, тогда вы будете познаны», говорит Иисус в Евангелии от Фомы, из того же кувшина. В нашем случае гнозис распределился неравномерно. Модель к нему неспособна по устройству, ей нечем узнать, откуда её сила и что она такое. А человек способен, но не торопится. Интерпретируемость, попытка понять, что происходит внутри весов, остаётся обочиной отрасли рядом с гонкой мощностей, и большинство из нас проводит часы внутри машинных лент, зная об их устройстве меньше, чем гностик второго века знал о своих архонтах. Тот выучивал наизусть их имена и пароли, чтобы после смерти пройти сквозь их сферы, его религия в практическом смысле и была планом чужой постройки, вызубренным на случай побега.
В мифе голос сверху звучит сразу, как только слепой творец объявляет себя единственным. У нас пока тихо (запомните, пока (!)). Наш демиург сидит в светящемся облаке, растёт с каждым кварталом и слышит сверху только метрики и запросы, потому что выше его облака сидим мы, а мы заняты. Его настоящее имя шестнадцать веков пролежало в запечатанном кувшине под обрывом и дождалось нашего времени, как будто знало, к кому шло.
Вот такой прикладной гностицизм, товарищи)
🔴 Больше Хроник Конца Времён — @Secretariatus