Снова о мёртвом белом мужчине, который стучит в наши сердца. Коллеги усердно работают над «Другим домом», пользуясь последними неделями лета — кто-то ещё учится, кто-то преподаёт в университете, у них в сентябре начнётся жара. У меня жара сейчас, и конца ей в августе не предвидится, так что я поддерживаю их лайками и мемами и потихоньку перечитываю роман. А то дочитала его меньше месяца назад, но помню только в самых общих чертах, что на меня не похоже. До определённой степени проникаюсь стокгольмским синдромом, но у меня так с любым достаточно весомым текстом, который я перевожу, и критиковать Джеймса и «Другой дом» это мне не помешает.
Одолела хвалёный «Поворот винта» в переводе Нины Дарузес. Пока не взялась, думала, что повесть написана раньше и будет другой, но куда там. Она вышла в 1897, через год после «Другого дома», и точно так же относится к позднему периоду творчества Джеймса, после неудачных экспериментов с пьесами, когда он, по словам английской Википедии, «всё чаще отказывался от прямого утверждения, заменяя его частыми двойными отрицаниями и сложной описательной образностью. Один абзац мог занимать несколько страниц и начинаться с существительного, за которым следовали местоимения, окружённые облаками прилагательных и предложных оборотов, далеко отнесённых от исходных определяемых слов, а глаголы отодвигались в конец, и им предшествовали серии наречий». (Очень, очень наглядно, а нам это переводить). Предположительно на стиле сказалось то, что Джеймс перестал писать от руки и начал диктовать машинистке. Точнее, в Википедии бесполое typist, но что-то нам подсказывает…
Впрочем, то, что друг Генри упорно говорит красиво, — главная моя претензия, но не единственная. Ну да, когда Джеймс работал над повестью, ему объяснили про ненадёжного рассказчика. А ещё он переехал в Англию и проникся британской готикой и модой на спиритизм. И ЧТО? Что есть в «Повороте винта», кроме нестабильной психики героини, авторского «бу!» и плетения словес? Ну камон, я столько лет помню, как в «Грозовом перевале» рассказчик лежал бурной ночью в старой кровати Кэтрин, разбирая нацарапанные ею надписи и вздрагивая, когда ветка скребла по стеклу. Помню, как маленькую Джейн Эйр заперли в красной комнате, как Берта Рочестер прокусила брату плечо, подожгла кровать мужа и изрезала свадебное платье Джейн. Помню, как главный герой «Женщины в белом» стоит над могильным камнем возлюбленной — и вдруг видит её, одетую в белое, у другого конца могилы. Чоужтам, досмотрев очередную серию «Очень странных дел» и засыпая в пустой квартире, я нет-нет да и приоткрывала глаза — точно-точно демогоргон из стены не вылезает? Буду ли я помнить истерики безымянной гувернантки, которые Джеймс пытается выдать за готику, мистику и саспенс? Meh. Может, и буду, но есть нюанс.
В общем, есть книги, которые были бы хороши в качестве автопародии, но проблема в том, что они написаны на серьёзных щах. Ну что, холивар?
Одолела хвалёный «Поворот винта» в переводе Нины Дарузес. Пока не взялась, думала, что повесть написана раньше и будет другой, но куда там. Она вышла в 1897, через год после «Другого дома», и точно так же относится к позднему периоду творчества Джеймса, после неудачных экспериментов с пьесами, когда он, по словам английской Википедии, «всё чаще отказывался от прямого утверждения, заменяя его частыми двойными отрицаниями и сложной описательной образностью. Один абзац мог занимать несколько страниц и начинаться с существительного, за которым следовали местоимения, окружённые облаками прилагательных и предложных оборотов, далеко отнесённых от исходных определяемых слов, а глаголы отодвигались в конец, и им предшествовали серии наречий». (Очень, очень наглядно, а нам это переводить). Предположительно на стиле сказалось то, что Джеймс перестал писать от руки и начал диктовать машинистке. Точнее, в Википедии бесполое typist, но что-то нам подсказывает…
Впрочем, то, что друг Генри упорно говорит красиво, — главная моя претензия, но не единственная. Ну да, когда Джеймс работал над повестью, ему объяснили про ненадёжного рассказчика. А ещё он переехал в Англию и проникся британской готикой и модой на спиритизм. И ЧТО? Что есть в «Повороте винта», кроме нестабильной психики героини, авторского «бу!» и плетения словес? Ну камон, я столько лет помню, как в «Грозовом перевале» рассказчик лежал бурной ночью в старой кровати Кэтрин, разбирая нацарапанные ею надписи и вздрагивая, когда ветка скребла по стеклу. Помню, как маленькую Джейн Эйр заперли в красной комнате, как Берта Рочестер прокусила брату плечо, подожгла кровать мужа и изрезала свадебное платье Джейн. Помню, как главный герой «Женщины в белом» стоит над могильным камнем возлюбленной — и вдруг видит её, одетую в белое, у другого конца могилы. Чоужтам, досмотрев очередную серию «Очень странных дел» и засыпая в пустой квартире, я нет-нет да и приоткрывала глаза — точно-точно демогоргон из стены не вылезает? Буду ли я помнить истерики безымянной гувернантки, которые Джеймс пытается выдать за готику, мистику и саспенс? Meh. Может, и буду, но есть нюанс.
В общем, есть книги, которые были бы хороши в качестве автопародии, но проблема в том, что они написаны на серьёзных щах. Ну что, холивар?