Прекрасное эссе о прекрасной игре.
Хочется записать мысль:
Shenmue предлагает тотальность повседневности, со стёртыми игровыми акцентами. История и задачи как бы затоптаны в мире игры. Не так часто приходится продвигаться в игре, сколько просто в ней находиться, выясняя направление и проводя время за выборочными занятиями (аркады, тренировки, собирание гачи).
Когда игры не потакают игроку, располагают его в мире игры не как главное божество, которому всё служит и угождает, а предлагают смириться со своим невсемогуществом и ограничениями — это укрощает эго, не делает игрока главным героем в этой конструкции. Ты в этот момент не отыгрываешь роль какой-то фантазии о себе, а играешь в качестве самого себя. Это ты же, но плюс интерактивные возможности, достаточные, чтобы влиять на происходящее, но не эксплуатировать и не абьюзить.
Одно из достоинств такого подхода среди прочего в том, что вырабатываются такие же отношения игрока с интерактивным пространством, как и при проживании жизни в реальном мире. За пределами игры это формирует чуть более уважительное отношение к реальности и более скромное восприятие собственной персоны, которая находится в этом мире на тех же правах, что и все остальные сущности, с кем нам приходится эту жизнь разделять.
При этом угодливость не изобретение видеоигр. Оно присутствует и в массовом кино, когда конструкция фильма выстроена так, что главный герой фильма становится как бы твоим аватаром, с которым ты солидаризируешься и через которого этот фильм проживаешь. Всё что происходит с ним, происходит как бы и с тобой. Отсюда некоторые сложности у зрителей при просмотре авторского, фестивального, артхаусного кино («почему герой "Левиафана" ничего не предпринимает?» — ноет как заноза после просмотра).
Неудивительно, что видеоигры в общественном сознании кажутся чем-то вроде психоделика, искажающего восприятие, сублимацией звериных позывов, которым нет места в социуме.
Хочется записать мысль:
Shenmue предлагает тотальность повседневности, со стёртыми игровыми акцентами. История и задачи как бы затоптаны в мире игры. Не так часто приходится продвигаться в игре, сколько просто в ней находиться, выясняя направление и проводя время за выборочными занятиями (аркады, тренировки, собирание гачи).
Когда игры не потакают игроку, располагают его в мире игры не как главное божество, которому всё служит и угождает, а предлагают смириться со своим невсемогуществом и ограничениями — это укрощает эго, не делает игрока главным героем в этой конструкции. Ты в этот момент не отыгрываешь роль какой-то фантазии о себе, а играешь в качестве самого себя. Это ты же, но плюс интерактивные возможности, достаточные, чтобы влиять на происходящее, но не эксплуатировать и не абьюзить.
Одно из достоинств такого подхода среди прочего в том, что вырабатываются такие же отношения игрока с интерактивным пространством, как и при проживании жизни в реальном мире. За пределами игры это формирует чуть более уважительное отношение к реальности и более скромное восприятие собственной персоны, которая находится в этом мире на тех же правах, что и все остальные сущности, с кем нам приходится эту жизнь разделять.
При этом угодливость не изобретение видеоигр. Оно присутствует и в массовом кино, когда конструкция фильма выстроена так, что главный герой фильма становится как бы твоим аватаром, с которым ты солидаризируешься и через которого этот фильм проживаешь. Всё что происходит с ним, происходит как бы и с тобой. Отсюда некоторые сложности у зрителей при просмотре авторского, фестивального, артхаусного кино («почему герой "Левиафана" ничего не предпринимает?» — ноет как заноза после просмотра).
Неудивительно, что видеоигры в общественном сознании кажутся чем-то вроде психоделика, искажающего восприятие, сублимацией звериных позывов, которым нет места в социуме.