нет было

впредь в канале будут публиковать только отложенные записи, ничего настоящего

Does death come alone
Or with eager reinforcements?
Does death come alone
Or with eager reinforcements?
Death is centrifugal
Solar and logical
Decadent and symmetrical
Angels are mathematical
Angels are bestial
Man is the animal
Man is the animal
The blacker the sun
The darker the dawn

Flashes from the axis
Flashes from the axis
On the hummingway
To the stars

Holy holy, holy holy, holy, oh holy
Holy holy, holy holy, holy
Holy holy, holy holy, holy
Man is the animal
The blacker the suns
The darker the dawns

Место потери накрыто пакетом защиты, кто готов проткнуть? Но протыкает изнутри как снаружи, потому что двухмерна потеря, если трехмерна — это уже близко к смерти без спасения.

По Питеру Слотердейку и Славою Жижеку, откровенная критика идеологии системы бьет мимо цели, поскольку в наши дни любой идеологический дискурс проникнут цинизмом. Это означает, что идеологический дискурс интериоризовался, вошел в сознание, и потому нейтрализует критическое о себе высказывание. Вследствие этого, по Жижеку, противопоставляемая циничной идеологии ирония скорей «играет на руку власти». В такой ситуации единственное, чего боится господствующая идеология, это «гиперидентификация с собой…: враг – это «фанатик», который полностью отождествляет себя с ней, вместо того чтобы сохранять должную дистанцию». (19) NSK «раздражает» систему (господствующую государственную идеологию) именно потому, что не является ее иронической имитацией, а с избытком отождествляется с ней – вынося на свет Божий скрытое непристойное суперэго системы, обнажая ее истинное лицо – и в этом эффективность гиперидентификации. (20) Гиперидентификация делает тайное явным, обнажает скрытые от постороннего глаза идеологические механизмы и тем самым выводит напоказ те их элементы, которые не подлежат публичному оглашению, если идеология хочет самовоспроизводиться. Нечто подобное о технике субверсивной аффирмации пишет Георг Витте. «Радикализируя “план” в его реализации, субверсивная аффирмация обнаруживает идеологический концепт, лежащий в основании этого “плана”» (21).

Инке Арнс, Сильвия Зассе, «Субверсивная Аффирмация: Мимикрия как стратегия сопротивления»

Постмодернизм, который развивается в диалоге со многими эстетическими тенденциями, в очень большой степени наследует от авангарда ценность трансгрессивности. Когда кажется, что общепринятой является либеральная точка зрения (хотя общепринятой она является в довольно узком интеллигентском кругу), то такая трансгрессия в направлении шовинизма и национализма, в направлении имперских идей, воспринимается как эстетический жест (об этом не так давно написал в ФБ Илья Кукулин). По этому пути пошли и так называемые ленинградские постмодернисты во главе с Павлом Крусановым, который сейчас подписывает письмо в поддержку войны.

Марк Липовецкий

А как может чувство найти себя в духовном состоянии, если оно с самого начала — а это свойственно “новоречи” — перехвачено нравоучительным названием. Ну, скажем, человек, который воевал в Афганистане, с самого начала назван воином-интернационалистом. Я утверждаю, что само это словообразование и обязанность называть происходящее таким ритуально обязательным (как, скажем, и “ограниченный контингент советских войск в Афганистане”) словосочетанием являются удушением возможности явлению быть тем, что оно есть на самом деле, узнать себя. Ну как, скажите, могут материнская любовь и горе за сына, посланного на войну, выразиться или кристаллизоваться в этих словах, которыми сын ее с самого начала назван? Не кристаллизовавшись в восприятии действительности, реальности войны, первоначально искреннее человеческое чувство и страдание, естественно, получают заряд отрицательной, порочной энергии, источаемой из псевдоназвания, из парафразы».

Мераб Мамардашвили

Фильм "Барзах" о похищенных в Чечне, никому, кроме женщин, не позволено не прятать чувства, остальное подавлено. Остаётся только создавать внутри себя пограничные смутные зоны, взрыхлять себя изнутри, чтобы выращивать там новые места для надежды, для нахождения.

Во «Флагах» вышла давняя подборка «КОДОВОЕ: Одинаковые _от и до_».
В ней через значащие мне цифры я ищу новые точки входа в откровение.


• долгий, как дни 901040


• 23-18-84

потом заменили на три,

всё осталось там


• чтёная статуя –

я узнал тебя, Анна Геннадьевна


• встретились и подавно, 35-12-51,

потом поменяли, …но взлёт и падение


• асашуможно, что он позволил

89221696440

Л. (1990)

Мы будем пить вино и говорить: люблю.
Похоже, скоро дождь дойдёт до преисподней,
осыплется теперь листва, и к ноябрю
прольётся только свет по милости господней.

Не скучно и темно, перезабытый дом,
и некуда идти, смеркается округа,
и правда, что судить не важно ни о чём,
а лишь перебивать молчанием друг друга.

Вчерне блестит огонь, и понарошку не
тоскливо, и легко - придуманно донельзя,
единственно - гляди туда, где, не надейся,
не видно ни следа, и полночь на стекле.

И, в третьих, не возьмёшь взаимное себе,
и бедность не солжёт, а блажь прямее скверны,
и надо ждать числа и снега на земле,
не думав, не гадав и не стыдясь, что смертны.

Евгений Туренко

Помещение, в котором произошло резкое изменение сил вещей, количества людей, действует опасно. Следы прошлой устойчивой конфигурации превращаются в агрессивные энергетические воронки, даже малые следы раскалывают и перерубают связанные каналы восприятия. Бороться с этим пытаюсь через исключение самых опасных объектов-порталов вроде зеркал, бумаг с почерком, нереализованных объектов в совместном использовании (кино, звуки, остатки еды) и через смену положения — когда предыдущая конфигурация разрушена, но упругость пространства не успела перестроиться — нельзя оставаться на прежних местах, нужно блуждать по месту, подыскивая новые узлы для дальнейших конфигураций устойчивых. Я кружусь по кровати, переставляя подушки каждую ночь. При неподвижности всё бывшее пространство просто рухнет на тебя.

It’s awfully considerate of you to think of me here
And I’m most obliged to you for making it clear that I’m not here
And I never knew the moon could be so big
And I never knew the moon could be so blue
And I’m grateful that you threw away my old shoes
And brought me here instead dressed in red
And I’m wondering who could be writing this song

I don’t care if the sun don’t shine
And I don’t care if nothing is mine
And I don’t care if I’m nervous with you
I’ll do my loving in the winter

And the sea isn’t green
And I love the Queen
And what exactly is a dream?
And what exactly is a joke?

Ждать, преисполниться внимания к тому, что превращает ожидание в нейтральное, накрученное само на себя действие, сжатое в круги, самый внутренний и самый внешний из которых совпадают, во внимание, рассеявшееся в ожидании и вернувшееся до самого неожиданного.

Морис Бланшо, «Ожидание забвение»

Как стремительно я начал писать текст после смерти Александра Петрушкина, лихорадочно фиксируя крохотные понимания его через испаряющееся ощущение со-присутствия, так же резко и стал забывать о нём – искать повода прекратить.

Так бытие судорожно впитывает утрату со всей яркостью, чтобы воспоминания могли паразитировать вдоволь, а живое ощущение живого человека сопроводить в отмершее.

Поэтому возобновить письмо текста можно было только с точки разрыва – потери начала. Так примерно и строятся наши взаимоотношения с мёртвыми – они либо убывают, превращаясь в твердый предмет памяти, либо превращаются в постоянных – тех, кто со-живёт в нашем существовании независимо от витального статуса. Превращаются через постоянное возобновление разговора, вспышек узнаваний и выражений лица.

Саша Петрушкин – собеседник с тихим вкрадчивым тоном, слушающим твоё как своё, но выговаривающий обратное – то, что лежит тебе поперёк, но так плавно, как свежий снег на земле. Этот тон, невнятица, чередующаяся с ясностью говорению, полуанфасы, прищуры и позы курения – это всё возвращается – делает проколы в забвении.

Я узнавал и узнаю Петрушкина всегда отрывочно, никогда не пытаясь складывать в облик – так присутствие проступает явственнее – как и смерть – являющаяся здесь лишь модусом усиленного утаивания бытия другого – где не он сам являет это бытие, а его следы и твои интуиции.

почта – это тюрьма времени

Но большинство наших песен просто про любовь. Про любовь к другому человеку, какому-то существу. Это существо, по сути дела,— тоже родина, а песня — своего рода метка. Когда я пою кому-то о любви, я обозначаю его как свою территорию: мое место рядом с тобой. Уходя по делам, я объясняю коту, что скоро вернусь, а он здесь пока что остается за главного. Это любовь животного. В том числе и человека как животного — то есть существа, которое все время уходит. Поэтому в самой структуре песен есть рефрены, повторы,— эти повторы нас возвращают. Мы держимся на ниточке, растягивающемся поводке от своей родины. Животные обычно не могут находиться на одном месте (исключение — прикрепленные животные, которые всю жизнь сидят, например, на камне). Помести любое животное в клетку — оно начинает страдать: ему нужно туда, а потом обратно. Любой эмигрант или беженец удерживает в голове эту идею возвращения. Даже если он не планирует вернуться на родину, он это делает, например, во сне. Либо пытается создать вокруг себя какие-то духовные и материальные инфраструктуры, воспроизводящие контекст, из которого он вышел. Допустим, позднесоветская эмиграция в Америке организует вокруг себя структуры, которые сохраняют дух тех времен. Ты приезжаешь — и попадаешь немножко в Советский Союз. И немного в детство.

Оксана Тимофеева

Воображаемая близость к страданиям других, внуша­емая изображениями, предполагает связь между далекими страдальцами - показанными вблизи на телеэкране, - и при­вилегированным зрителем. Но связь эта - мнимая, это просто еще одна аберрация касательно наших истинных отноше­ний с властью. Поскольку мы сочувствуем, мы не считаем себя соучастниками того, что причиняет страдания. Сочувствуя, мы объявляем и о нашей невиновности, и о нашем бессилии. В этом смысле (при всех наших благих намерениях) сочув­ствие может быть реакцией неуважительной, а то и неумест­ной. Отставить сочувствие к людям, попавшим в горнило войны, и вместо этого задуматься о том, что наши привилегии и их страдания находятся на одной карте и могут быть взаи­мосвязаны (как именно, нам, быть может, и вообразить не захо­чется) так же, как богатство одних может существовать за счет нищеты других, - вот задача, которую еще только приоткры­вают перед нами эти мучительные, тревожащие картины.

Сьюзан Сонтаг, из книги "Смотрим на чужие страдания"

Предложение «научить родину любить» в российской культуре воспринимается как угроза. Первые ассоциации — насилие, дедовщина, пытки в колониях и СИЗО. О патриотическом воспитании всерьез вспоминают тем чаще, чем ближе война. В такие моменты большая родина становится именем для идеологического нарратива, собирающего разнородные элементы в единый комплекс аффективной прошивки территории и населения. Она мобилизует и зовет подняться как один против реального или воображаемого врага. В пантеоне советской идеологии, как отмечает Ирина Сандомирская, Родина-мать выступала одним из главных божеств, которое требовало принесения человеческих жертв. Смерть на войне в рамках этого нарратива предъявлялась в качестве священной жертвы. Такая же риторика включается и в других государствах, когда они переходят в состояние военной мобилизации.

Оксана Тимофеева