Как стремительно я начал писать текст после смерти Александра Петрушкина, лихорадочно фиксируя крохотные понимания его через испаряющееся ощущение со-присутствия, так же резко и стал забывать о нём – искать повода прекратить.

Так бытие судорожно впитывает утрату со всей яркостью, чтобы воспоминания могли паразитировать вдоволь, а живое ощущение живого человека сопроводить в отмершее.

Поэтому возобновить письмо текста можно было только с точки разрыва – потери начала. Так примерно и строятся наши взаимоотношения с мёртвыми – они либо убывают, превращаясь в твердый предмет памяти, либо превращаются в постоянных – тех, кто со-живёт в нашем существовании независимо от витального статуса. Превращаются через постоянное возобновление разговора, вспышек узнаваний и выражений лица.

Саша Петрушкин – собеседник с тихим вкрадчивым тоном, слушающим твоё как своё, но выговаривающий обратное – то, что лежит тебе поперёк, но так плавно, как свежий снег на земле. Этот тон, невнятица, чередующаяся с ясностью говорению, полуанфасы, прищуры и позы курения – это всё возвращается – делает проколы в забвении.

Я узнавал и узнаю Петрушкина всегда отрывочно, никогда не пытаясь складывать в облик – так присутствие проступает явственнее – как и смерть – являющаяся здесь лишь модусом усиленного утаивания бытия другого – где не он сам являет это бытие, а его следы и твои интуиции.