"Пациент Б столкнулся с перспективой завершения анализа. Этот пациент обычно проявлял мало тревоги, и в общем мало чувств. Вскоре после того, как он столкнулся с этой перспективой, он пришел на сессию в понедельник, чувствуя себя разбитым. Он сказал, что в воскресенье у него было смертельное переживание. Он гулял в парке со своей семьей и вдруг почувствовал холод и полное вторжение смерти. На самом деле он не чувствовал тревоги, просто ощущал физически и психически холод и его постепенно парализовало. Он не знал, сможет ли он добраться до своей машины.
Он добрался до машины и почувствовал себя там немного безопаснее. Он был уверен, что умрет или будет мертв, и единственный способ, которым он мог подумать о том, чтобы избавиться от этой мертвости внутри, - это прийти и убить меня. Вернувшись домой и почувствовав себя немного лучше, он попытался подумать, хочет ли он убить меня из ненависти или в наказание за то, что я довела его до этого пути. Но это казалось неправильно. Все, что он знал, это то, что это был путь для него, чтобы избавиться от мертвенности.
Это переживание не только произвело на него сокрушительное впечатление; это сильно повлияло на меня. Можно было бы отмахнуться от этого как от простого агорафобного приступа, но на сессии у меня не было сомнений в том, что мы имеем дело с силами жизни и смерти. Позже на той же неделе, когда мы анализировали событие, он попросил меня заменить сессию на следующей неделе. Я сообщила ему заранее о том, что на этой неделе меня не будет в понедельник. Он сказал, что не может смириться с короткой неделей, и спросил, увижу ли я его в субботу. Я согласилась, и у него была необычайно сильная эмоциональная реакция. Он плакал и говорил, что никогда в жизни ни у кого не просил ничего значимого и не ожидал получить это.
Позже выяснилось, что часть его переживания паралича в парке была в том, что он чувствовал себя так, будто у него не было ни конечностей, ни глаз, ни рта, и меня поразило, что он описывал что-то вроде еще не сформировавшегося эмбриона. Во время последующих сессий он сказал мне, что, когда он попросил о замене сессии, он почувствовал, что теперь у него есть руки, которые могут дотянуться, глаза, которые могут плакать, и рот, который может просить. Вскоре после этого появилась объектная озабоченность. Он приходил в ужас при мысли о том, что бы произошло со мной, если бы у него случился демонстративный срыв или он умер к концу своего анализа. Он также сказал, что всегда знал, что он саморазрушителен, но не насколько саморазрушителен; Он не знал, что на самом деле хочет умереть, но, испытав, каково это, быть захваченным смертью, он знал теперь, что на самом деле он этого не хотел.
Этот пациент всегда оказывал огромное сопротивление любой идее отдельности. Он не мог представить себе отдельность или сепарацию иначе, как катастрофическое рождение. Его реакцию на это можно было рассматривать как желание вернуться в утробу матери. Но как только появляется вкус жизни, возвращение в утробу матери становится жестокой процедурой увечья: стать несформированным эмбрионом, который был в его фантазии, чтобы отрубить себе конечности и свои чувства - не мягкое возвращение в утробу матери, а насильственное выражение инстинкта смерти.
Переживание реальных последствий того, что он поддался этому влечению к смерти, напротив, мобилизовал его жизненные силы. Его более поздняя фантазия о приобретении конечностей и чувств находилась под эгидой инстинкта жизни. Это было признание потребностей, желания жить и обнадеживающее стремление к удовлетворяющему объекту. На этих и последующих сессиях он мог чувствовать потребность, любовь, благодарность и гнев с силой и глубиной, которых он никогда раньше не испытывал".
Ханна Сигал. О клинической полезности концепции инстинкта смерти
