стены приюта всегда казались мне блёклыми, еда — до невозможности пресной, а голоса взрослых — монотонными. но самое неприятное заключалось в ином: другие дети. они были... обычными. невероятно, удручающе обычными: игры – примитивные, желания – предсказуемые, а их слезы — раздражающе громкие. они цеплялись друг за друга, искали чьё-то одобрение, боялись одиночества, и в этом было их главное отличие от меня. сначала я сторонился их. остерегался. опасался. молча наблюдал за ними издалека, почти так же, как наблюдают за насекомыми в банке: с отстранённым любопытством, которое со временем перерастало в нечто более... определённое. это не было похоже на зависть, оно и не стояло рядом с восхищением – нет. скорее, горькая обида и жгучее презрение к каждому, кто обращал на меня свой взор. с самого моего появления на свет я задавал себе один и тот же вопрос: «почему?» почему я оказался в этой дыре совсем один? почему приторно улыбающихся детей забирали из приюта, в то время как я оставался заложником этого невыносимого места? чем я хуже? я знал, что я.. не такой. не такой, как они. маленькие радости, наивные горести... всё это было чуждо мне, как чужды и привычные детские страхи. непонимание сверстников, их паника — всё это было подтверждением. подтверждением того, что я всегда был куда больше, чем они.
я никогда не искал друзей — не видел в этом никакого смысла. но в тот день что-то изменилось. треснуло, сломалось и острой крошкой осело внутри детского сознания. я не звал её. она пришла сама. осторожно подползла, боясь, по всей видимости, быть в тот же миг задушенной. я не отпрянул, не убежал, не стал звать взрослых, как это бы сделали другие – напротив, почти уверенно шагнул навстречу. это было.. необычно. мне казалось, что змея понимает меня: маленькая, зелёная, она внимательно смотрела на меня, а я – на неё.
«откуда ты здесь?» – первое, что пришло тогда на ум спросить у неё. глупо было ожидать ответа, но существо, скользнув по песку, указало в противоположную от меня сторону. я улыбнулся. она действительно понимала. каждое моё слово. каждый звук. каждое предложение и интонацию. я хотел было сказать ей что-то ещё, спросить о чём-то, но пронзительный визг за спиной заставил несчастную вновь скрыться в высокой траве. мои кулаки непроизвольно сжались. мне захотелось отправить девчушку, которая так не вовремя оказалась рядом, к змее, во влажную землю. свидетельница, обомлев от страха, медленно попятилась назад. она прикрыла ладонями рот, и зря: следущее движение приблизило её к камню, о который благополучно запнулись хрупкие ноги. и снова крик, на этот раз от боли. на шум сбежались все, и все как один показывали на меня пальцем и одаривали презрительными взглядами. я молчал. впервые за всё то ничтожное прожитое время я почувствовал себя одиноко. сжав челюсти, я исподлобья наблюдал за тем, как няни обеспокоенно рассматривали пострадавшую, не замечая ещё одного прямо перед своим носом.
мне всегда казалось, что это был первый и последний раз, когда я встретил то создание. как ни удивительно, меня ограничили в вылазках на улицу. заперли в комнате, где я под мерное тикание старых часов рассматривал площадку за окном. так и тянулись мои минуты, часы, а затем и дни с неделями. я всё чаще стал слышать в свою сторону: «Том, ты такой странный». голоса сверстников перестали быть наполненными страхом или жалостью, в них начала сквозить едкая насмешка и желание задеть меня за живое. я молчал. я знал, что ничего не могу сделать с тем, что происходит вокруг. мне оставалось лишь тихо фыркать на глупые замечания и резкие высказывания о себе, взращивая в себе новое чувство – ненависть.
