братская могила

в игре без ставок он проигрывает заранее.


часы судного дня запускаются в момент, когда павел видит его впервые — красивого, опасного и до страшного скучающего в этой массе новоприбывших, все еще напуганных военных — и сверхъестественное чутье, позволившее ему так долго продержаться на пьедестале, заранее угадывает, что в ермилове найдется начало и конец всему, что годами висело в воздухе.

— проверь этого, — кивает на толпу павел, и роман вглядывается в массу людей, по-охотничьи точно выцепляя взглядом тех двоих, что стоят его внимания.

— мы набираем новичков в отряд, генерал?

— посмотрим.


— почему ты выбрал меня? — спросит кирилл однажды, тяжело сгорбившись на подоконнике, и холод будет щипать ему лодыжки, холод будет прятать в осевшем сигаретном дыме тонкую неуверенность, холод будет кутать кричащую шрамами боль в обманчивое облегчение, которому кирилл не поверит.

— я знал, что ты меня уничтожишь, — просто ответит паша, грея замерзшую кожу в любящих ладонях, пальцами проведет по бинтам, за которыми скроется доказательство греха людей, которых он пока называет пророками.

генерал умрет, когда граната взорвется в переговорной комнате.


— скоро будет война, — скажет кирилл еще позже, и в этой фразе, лишенной эмоций, скроется ужас тех месяцев, когда мир вокруг будет рушиться, чтобы восстать заново, когда поселение окружит себя стенами и ружьями, неготовое и безобразно уязвимое перед предстоящей атакой двух титанов. кирилл будет стоять, чтобы оно стояло, и дышать будет ради того же — все слабее и тяжелее с каждым днем.

— я знаю, — снова ответит паша, неаккуратно царапая бледную кожу отросшей щетиной. оставшиеся им часы каждый день все быстрее будут стремиться к нулю, но глупая надежда, что эта жертва окажется ненужной, затмит ему страшное, никогда не ошибающееся чутье — и кирилл обхватит его затылок ладонью, чтобы заглушить его еще сильнее.


в этой войне у мира ничего не останется для него.

у титанов отрежут ноги — и они упадут перед странной, наивной любовью людей к людям, позволят человечеству пустить корни в их гниющих телах, распускаясь гуманизмом и гедонизмом на просторе давно мертвой страны, сгоревшей в пожаре, который едва не разгорелся снова.

паша будет стоять над могилой молча, потому что ему нечего будет больше сказать.

— давай уедем обратно, — предложит артемий, и в его веселых морщинках соберется скорбь, о которой он никому не расскажет, в его губах не найдется улыбки, которая не покидала их в те года, когда было труднее всего.

интересно, как он будет выглядеть сам?

— союзу нужен новый лидер. все надо переделать с нуля.


год спустя в своем кабинете запрется не человек — отзвук человека, и пистолет, отнимавший чужие жизни, удобно примоститься у собственного виска.

год спустя в кабинете умрет не павел берг — это будет чужак, облачившийся его лицом и его именем, чтобы дать своим людям опору, с которой они смогут вспорхнуть уже без него.

год спустя выстрел заберет не его.

потому что павел берг умрет в самом конце войны.

МОИИИИ

я принял решение драматизировать над пашакириллами

— Она заберет нас на рассвете, — голос у Катерины совсем срывается, когда она движется ближе, протягивает костлявые пальцы к холодной руке Петра в кричащем возгласе смирения.

— Вы не хотите быть с мужем? — он принимает ее жест, держит чужое запястье так аккуратно, будто может сломать при малейшем движении, будто его собственные пальцы могут очернить ее итак черные руки, и взгляд Катерины вдруг наполняется едва проглядывающимся отчаяньем, когда она хрипит в ответ:

— Вы не хотите быть с братом?

Ухмылка выходит горькой. Она устало ухмыляется в ответ.

Последняя истина всплывает между ними уже безмолвно — в тишине разливаются только отголоски невысказанного, оставленного между строк. Петр глушит твирин уже совсем бессмысленно под аккомпанемент ее безумного смеха, и невидимая нить, протянутая между их сцепленными ладонями, лопается от напряжения.

Так подходит к концу последняя история. Растворяется в тени падший архитектор, чье создание выскрипывает могильную мелодию для умирающего города, угасает в ветре ложная хозяйка, грубости которой не хватило, чтобы сберечь хотя бы одного.

В горящей земле чума найдет их снова.

раз представилась возможность, вкину свой эээ позапрошлогодний текст на моросентябрь с двумя самыми по-странному похожими персонажами морутопии

Катерина сидит на полу, как на троне — спина прямая, плечи стремятся ровной линией, будто ее платье не задрано на голенях из-за неудобной позы, будто руки не дрожат от недавно принятого морфия. Петр — ее кривое отражение — сутулится невыносимой усталостью, не смотрит никуда, только на бутылку в своих руках, и в груди у него давит невысказанное раздражение, сломанное напополам с отчаяньем.

«Почему», — спросил Петр, когда она вошла, окинула взглядом, будто душу из него вынула, бросила на скрипящий пол.

«Вы знаете», — ответила Катерина.

Петр кивнул.

С тех пор они говорили.

В комнате до странного холодно от их общего присутствия — тепла внутри этих тел не осталось очень давно, и стены впитывают резкие едкие слова, которыми они бросают друг другу в лицо. Катерины здесь быть не должно — Сабуров перевернет весь город, когда услышит о ее отсутствии, и она знает это, но все равно сидит на охладевших досках спокойным изваянием, вычерчивает панихидные фразы, которые оба они не решались произнести уже много лет.

— Мы оба обманулись, Петр, — Катерина затягивается последней столичной сигарой, которую он все берег напоследок, передает ему, и их дрожащие руки, когда-то возносившие этот город к небесам, сталкиваются нервным прикосновением, — вам, пожалуй, не захочется этого признавать.

Петр молчит, втягивая вместе с дымом грубо вылепленные затуманенной памятью запахи Столицы. Ему хочется сказать, что признание висит над ним смертельно занесенным мечом уже давно, но обличать в слова то, что страшно было даже впустить в мысли, кажется приговором хуже.

— Ваша воля, стало быть, сильнее моей, Катерина, — говорит, наконец, в пустоту, и глотает твирину так, чтобы долилось до самого сердца, сожгло его вместе с пониманием, которое не хочется впускать внутрь себя. Башня. Все это время причина была в Башне. Хозяйка в ответ смеется тихо и хрипло, жмурится то ли от головной боли, то ли от смывающего все остальное чувства вины, и Петр смотрит, склонив голову, вслушивается в ее скрипящие легкие.

— Увольте, Стаматин. Мы с вами прекрасно знаем, что не стоим больше ничего в равной степени.

И снова это — откровение. Петру хочется попросить ее замолчать, потому что распахнутая навстречу изнанка пугает его сильнее, чем ее долгая ненависть — он знал, что делать с сжигающей яростью, но ненависти больше нет, и их тихий разговор больше похож на исповедь двух выброшенных из общей картины людей, двух глупцов, на чьих плечах лежит ответственность за непризнанные грехи.

— Отыграли свое, — полушепотом поддакивает он, и Катерина впервые за этот вечер вздыхает совсем несвязно — морфий, плещущийся в крови, начинает брать свое. Любопытство жжет Петру горло — он протянул ей эту ампулу, отвернулся почти с почтением, когда зашуршали юбки в поиске вены на бедре. Александр вырвал бы его сердце, но Петр не жалеет. Он не хочет, чтобы она умирала в мучениях, — кто мог знать, к чему это приведет.

— Иногда мне кажется, что Симон знал все, — она тихо вздыхает, закидывая голову назад, к потолку. Дышать тяжело, когда фраза подступает к горлу.

— Вы думаете, он позволил нам стать виновниками?

Вот и все.

Катерина не опускает подбородка, смотрит все в потолок нечитаемым взглядом, и Петр чувствует, как его нутро стремится к ней в страдающем порыве. Между ними никогда не было понимания, но близость конца и общее ярмо тянет, просит прикоснуться. Ему хочется, чтобы она стала панацеей, хочется стать для нее утешением. Они оба будут мертвы к утру, когда чума наконец вступит в свои права в телах тех, кто стал ключом к ее победе, и Петру безумно хочется разделить эти мгновения с Хозяйкой. Не своей Хозяйкой.

— Вы же знаете, — говорит Катерина совсем тихо, — не только наши руки стали причиной. Моя ошибка, ваша Башня. Звенья в цепи, приведшей нас к катастрофе.

— И все же, — возражает Петр.

— И все же, — вторит ему Катерина.

Они оба знают о своем преступлении.

20. тепло твоих рук

— холодно, — констатирует петр, скептично оглядывая покрывающиеся льдинками полупрозрачные стены, и андрей начинает смеяться.

стройка заканчивается необычно быстро — на юге людей подгоняют не сроки и обязанности, а любопытство. вот два близнеца, одетых по-столичному и разговаривающих с имперским акцентом, а вот их чертежи, расписанные и сжатые в сто тысяч слов — и странное обещание, что трехэтажная, практически дышащая конструкция принесет долгожданную отдушину городу, в котором не бывает ночи.

они начали строить в феврале и закончили к июлю. балки едва не обвалились, когда петр решил вносить правки прямо походу.

— она здесь не поместится, — раздраженно звучит очередной приговор их несостоявшемуся магнум опусу, и андрей склоняет голову в признании любопытства — они оба покрываются мурашками от мелкой, бьющей точками, практически невыносимой прохлады и ощущения пустоты, пока холл тихо прислушивается к их разговору — несовершенный и бесполезный — пытается выправить руки и залы, чтобы распахнуться перед своим создателем, доказать свою пригодность.

стены скрипят, но ничего не происходит. петр едва сдерживается от разочарованного вздоха.

андрей хмыкает, постукивая по несущей стене.

— значит, дело не в температуре? — скорее рассуждает, чем спрашивает, прохаживаясь по периметру. младший стаматин не знает, что там брат пытается высмотреть — и находиться в этом ожившем, ноющем от тоски и невозможности угодить чудовище ему больше не хочется. очередное искалеченное, не способное создать пространство для души существо.

сколько еще раз им придется упасть лицом в грязь, прежде чем она одарит их своим видением?

— не злись, — на выдохе ловит его убегающую мысль андрей, отрываясь, наконец, от выродка, и ловит его руки в свои, подносит длинные, идентичные его собственным, пальцы к губам, чтобы успокоить и согреть — в холле становится еще холоднее, когда он понимает, что через минуту они уйдут — и не вернутся больше никогда, — в следующий раз получится.

петр кривит губы, но андрей опять улыбается — широко, смело, обещающе — и ему правда становится немного теплее.

он будет думать дальше — пускай брат разбирается со всем остальным.

19. в потемках

— петр, — воет хозяйка полушепотом, и стаматин болезненно приземляется перед ней на колени, принося за собой столько горя, сколько может вынести разделяющаяся душа. в доме нет никого, кроме них — и никогда не будет — он не принадлежит ни ему, ни ей, как не принадлежат они друг другу, сбегающие от мира, чтобы на секунду разделить бремя на двоих — так, как им не позволено.

— катерина, — отвечает он ей, и искусанные, сухие губы расходятся в давно потерявшей цвет улыбке.

она не жена ему, не подруга и не хозяйка. но они оба здесь — и время затихает от отвращения, наблюдая за их сухими, лишенными любви и ненависти разговорами, в которых спряталась невозможность.

— ты скоро уйдешь от меня, — гладит по волосам, царапая затылок, и в этом вся ее интрига и ее же разочарование — когда-то он был для нины, а потом не был ни для кого, и катерина подобрала его на отшибе, пригрела, как греют у груди бездомного котенка, отбившегося от материнского запаха, — когда цветок распустится в горнах.

— ты не будешь по мне горевать, — возражает петр, прижимаясь носом к темной ткани ее платья, но тоже знает, что в ее словах — правда. не бывает такого, чтобы хозяйка молвила не по делу, и если мария вырастет, пустив корни в пепел, которым стали ее опекуны, ему придется явиться, чтобы склонить голову перед новой госпожой.

— не буду, — скрипучим ветром звучит ее голос, и катерина сжимает пальцы сильнее, не отпуская его от себя, не позволяя сделать ни вздоха в чужую честь.

она также охотна до поклонения, как были первые, другие — но кто поклонится хозяйке, убаюкивающей крыс в своей постели? кто встанет на ее защиту, кто возведет опору, чтобы она поднялась, придерживая платье — чтобы даже солнце не светило в городе без ее позволения?

— мой муж, — надменно и строго отвечает катерина, без спросу вторгаясь в мысли, и петр хмыкает, следуя голосу, чтобы найти ее губы в кромешной темноте. иногда ему вспоминается, что она младше даже него на три года — и тонкий, стареющий александр выглядит насмешкой над ее красотой.

катерина расправляется под его руками и его похвалой — честолюбивая, несчастная дура.

"ты такой же дурак, стаматин", — звучит не-его голос в уставшем, угасающем от тревоги сознании.

"ты тоже никогда не любил".

16-17. ушедшие

доктор мечется по городу, как загнанное животное —

победи смерть, преодолей смерть.

петр прячется на чердаке застывшего в движении монумента и заставляет себя молчать.

текут секунды и отражаются в зеркалах мгновения — данковский ищет разгадку в умирающем, спотыкается о собственные ноги и о чужие грехи, путается в тайнах и не чувствует, как подступает пламенная эвтаназия для него и его затихающего гения.

петр отводит взгляд, чтобы не обронить сочувствия.

— в смерти нет конца и нет начала, — сдирает с себя нарыв, горячо и пафосно провозглашается вестником, вливая в горло твирин, а потом снова сбегает на улицы, чтобы спасать и лечить, чтобы продираться и вести город к развязке.

самозванка смотрит на петра из угла — девочка-искажение — не моргая и не произнося ни слова.

андрей подставляет плечо, чтобы у него не получилось упасть.

— они не знают, — сипит брату в шею, терзаясь в груди и разрываясь на части — он возвел смерть на пьедестал и разрезал сдерживающие веревки, он позволил душам отразиться друг в друге и под внимательным каинским взглядом разорвал нину на части, чтобы собрать ее снова.

— ничего ему не говори, — предупреждает андрей, и где-то в глубинке ищет для них двоих смелости — в веточках вен у андрея такой же грех, каким отплатил фархад, чтобы навечно остаться с мечтами и призраками, играющими с вечной жизнью.

симон не между, не вместе — симон повсюду, и сохранить его было труднее всего.


данковский рыщет по городу, преследуемый тремя ни живыми, ни мертвыми.

он еще не знает —

когда-то давно петр стаматин уже победил смерть.

15. запоздавшие цветы

раз

семена приходят вместе с грузовым поездом — они проделали долгий путь, чтобы добраться из теплой, солнечной утопии в тихое "никуда".

два

у творцов много работы — семена забываются, сроки горят, а напряжение, рассеянное по петляющим улицам, подбирается глубоко к сердцу.

три

творцов больше нет.

четыре

безымянные вещи собирают по крупицам — память должна остаться и памяти быть не должно. ключ спрятан где-то в грудине — так, чтобы не добрался даже второй.

пять

в ящике сыро и тихо — в ящике пахнет смертью, а в смерти всегда прогнивает жизнь.

шесть

где-то в подвале, где запрятан мертвец, прорастают цветы.

семь

красные — как он любит.

восемь

ты вспомнишь?

девять

ты помнишь обо мне?

на десятой секунде меня не будет.

опять ебля у вас больше всего отклика собирает! развратники!

внутри стучит адреналин, помешанный на глухую, пульсирующую эйфорию — он подхватывает андрея под бедра, усаживает его на ближайший стол, сталкивая оттуда все недопитые бутылки, и практически наслаждается тем звуком, с которым они разбиваются об землю под впечатленный стаматинский стон.

— я так и знал, — счастливо смеется его самая идиотская влюбленность и его же будущая погибель, обхватывая лицо демидова руками, пачкает собственные пальцы о чужую кровь с восхищением язычника, наблюдающего за жертвоприношением. жертвоприношением вся эта маленькая сцена и является — и когда михаил стягивает с андрея последние остатки одежды, он знает, что ценой этому будет нечто большее, чем просто кровь, пролитая на полы его, андреевского, нового храма разврата и насилия.

— конечно, ты все знал, — язвительные слова глушат андреевское шипение, когда все происходит слишком быстро, слишком туго, слишком-слишком-слишком, но он не останавливается, и стаматин впивается в его плечи остриженными ногтями, подталкивает еще ближе, еще больнее — чтобы его надорванное, требующее крови нутро поглотило михаила полностью, вплетая острыми углами их сущности в единое, ревущее от злости существо.

— ты не как я, демидов, — разрываясь снова на двое-на трое-на четверо, наполовину говорит, наполовину напевает андрей, пока он открывает ему кожу зубами, оставляя за собой следы, которые не сойдут с плеч неделями, и михаил пытается не слышать, не чувствовать, не знать, но андрей неумолимо выносит вердикт, и от этого никуда не деться, — ты и есть я. я и есть ты.

"ты никуда больше не денешься", — звучит в продолжающемся молчании.

миша целует его, чтобы не сойти с ума.

[ моросентябрь; кулаки чешутся ]

tw: непотребства, насилие (не особо графичное), злые-восторженные мужики и такой же злой-восторженный секс

годы учат терпению. может быть, годы даже учат смирению. михаил хороший ученик — и уже давно не реагирует на унижения ничем, кроме ответных колкостей. как еще бы он смог работать дальше после двух провалов? как еще бы он смог любить людей, отвернувшихся от его самых дорогих, самых выстраданных созданий?

михалу уже тридцать лет — годы сгладили его эмоции — и тем не менее, даже у него есть свои пределы.

— застроили город кривыми домишками, — продолжает рассуждать вслух пьянеющий рабочий — один из последних посетителей сегодня, игнорируя присутствие двух архитекторов за соседним столом, и последние полчаса, которые должны были быть посвящены обмыванию нового андреевского детища — кабака — превращаются в медленную пытку. стаматин этого не замечает, то ли привыкший к постороннему шуму, то ли не принимающий на свой счет выпады, больше похожие на камни в огороде сонной группы, и это, возможно, даже к лучшему — обвалилось бы хоть одно слово о детище его брата, в разбитом сердце случилась бы не потасовка, а поножовщина.

— притихни, мить, — недовольно бубнит его собеседник, подливая в бокалы очередную порцию твирина, намешанного и созданного по рецептам, которые андрей собственноручно перекроил и усовершенствовал. михаил следует за его примером, пытаясь отвлечься от этого бесконечного капанья на итак расшатанные нервы, и привычно жмурится после третьего глотка.

— какая же дрянь, — шипит он, закусывая по-деревенски, и андрей довольно смеется, пинает его в голень под столом. на вкус эта бурда даже хуже разбавленной водки, но для перегруженного, уставшего от тревоги мозга работает в самый раз — и за это он благодарен.

— нет, ну ты видел? что это за хреновина там стоит вместо церкви? ножища, как у паука, а стекла эти... жуть.

...или работало бы, не будь под боком этого бесконечного нытья. михаил трет виски, в последний раз себе обещая — он не будет лезть. они имеют право на свое мнение, они имеют право быть им недовольны — также, как недовольны каины, недовольны сабуровы, недовольны даже, какого-то черта, ольгимские, как недоволен каждый проклятый человек в этом городе, такое бывает и такое случается, в этом нет ничего-

— как бы не сдох там внутри кто-нибудь от ужаса. сразу к богу попадет тогда, а?

"да и хрен с ним", — лаконично отвечает внутренний голос, срывая последнюю нервную клетку со своего места, и следующее, что михаил чувствует — это как окрашиваются кровью кулаки, а рабочий стонет от боли, прижатый к стене и собирающий в ладонь разбитый нос. его это, почему-то, не останавливает, и гулкие, цепкие лапки ненависти, потерявшей приставку само-, впиваются в голову, заставляют бить снова и снова — ублюдок начинает защищаться, когда отходит от первого шока — и скоро сцена окончательно становится некрасивой, а кровь окрашивает еще не покрытые стены едва открытого кабака.

у михаила подбита бровь и в мясо разбита губа — но второму досталось хуже, и в этом его маленькая победа. друг подхватывает теряющего сознания м-и-т-ю, и они ретируются как можно быстрее, оставляя за собой и забытые куртки, и потерянные кошельки.

они с андреем остаются одни. мелкий засранец продолжает молчать.

— я не такой, как ты, — сквозь боль цедит михаил, поправляя ноющую челюсть, и стаматин хмыкает, но молчит дальше — только смотрит своими едко-зелеными глазами и ухмыляется так, будто увидел отличное представление, будто нашел в нем, наконец, что-то интересное.

демидов стонет болезненно, намеренно сталкивая головой со стеной.

— не такой, как я, — плотоядно повторяет андрей, приближаясь ближе, и в этом — то ли угроза, то ли восхищение, намешанные в одно. они оба знают, что произойдет дальше, и когда андрей вгрызается в его губы, как пиявка, намеревающаяся высосать всю кровь, проступившую на кричащем болью порезе, михаил отвечает ему с таким же отчаянием.

этот текст меня убил, уничтожил, расхуярил