Н. К.

Размышление о территории сложно представить без обдумывания ее контекста. Поэтому, например, размышление об Оксфорде или Ясной Поляне не может проходить так же, как размышление о малоизвестном поселении. Оксфорд или Ясная Поляна исторически продлены, их перспектива времени обозначена как факт еще много лет назад, и жители тех мест еще десятилетия назад думали о них как о событии истории. О таких локациях думать проще еще и потому, что они внесены в общее поле знания: быть образованным - это знать, что в Оксфорде трудился Джон Кейнс и Джон Толкин, в Ясной Поляне жил Лев Толстой и гостил Антон Чехов. Незнание этих фактов вытолкнет человека из поля социальной жизни, и он обречен их выучивать.

Иначе обстоит дело с размышлением о малозаметной территории. В самой идее изучить ее, мне кажется, заложен иной принцип: не приобщение с культуре (и вообще ко всякой нормативности), но приобщение к себе. Знание об устройстве Ивановки, Петровки и др. столь очевидно для проживания своего существования, сколь чуждо опыту общественной жизни. Добыча этого знания больше ремесленное, чем ученое дело: для изучения Ивановки нужно не один раз обойти ее дороги, спуститься в овраг, приметить дерево, нужно непосредственное участие в этой локации, тогда как для изучения значимой точки зачастую достаточно чтения исторических работ, писем или дневников.

Изучение неважной, незаметной местности может обернуться значительным делом потому, что оно невозможно без приложения собственной наблюдательности и участия. Новалис писал о том, что всегда идет домой, понимая под ним и непримечательное место, и самого себя. Оказаться дома как в локации, значит, оказаться самому с собой. Покинуть большой город (и необходимые ему большие контексты, замещающие личное), чтобы обрести малое поселение и индивидуальность.

Я недавно наткнулся на картины Валерия Шкарубо, белорусского художника, и, кажется, он передавал краской то, что я пытаюсь описать словами. Это ощущение величины места, пиетет перед его скученностью или просторностью и одновременная неспособность обозначить ее.

В какой-то момент привычка думать становится образом жизни. Она помещается где-то между интуитивной чисткой зубов и предельно сознательной работой ума во время, скажем, поступка или творчества. Думание переходяще, оно то всплывает, то тонет. Вольно или невольно эта привычка приучила меня всматриваться в обстановку вокруг меня и внутри меня.

И хотя сейчас зимняя теплынь, я много думаю о лете, о его образах и событиях. Думая об июне, июле и августе, я перебираю – как заготовки будущих фотографий – оттиски листвы, береговых волн. Мне кажется, пятна света – это самое прекрасное, что есть в мире. Их толком-то не существует: они – это зазор между тенями, неизбежность отношений луча и материи. Световое пятно не имеет сущности и не способно закрепиться в мире так же, как это делает дерево корнями, а река руслом.

Пятна света не от мира сего. Это своего рода грань, способ сочленения атомов. И тем не менее именно наблюдение за пятнами – на стене, коре, дороге или руке – это одно из самых трогательных и печальных занятий.

Этот причудливый зазор в материи напоминает мне о том, что многие вещи непостоянны. Цветок на фруктовом дереве отомрет, а речная птица отправится в зимнюю миграцию на юг. Стоит пятну задержаться на миг в одном положении и уже я начинаю искать ему постоянства, как оно тотчас разливается на два, три пятна и пропадает.

Наблюдение за пятнами света помогает увидеть, что человек выбит из круга жизни (за опавшими лепестками следует груша, а птицы-мигранты возвращаются по весне) собственной линейностью, конечностью. Хотя это и печалит, созерцание переливов пятен умиротворяет – мир по-своему гармоничен и, быть может, и у человека есть возможность обрести своё место.

Фото из Ботанического сада в Петербурге, августовская поездка прошлого года

Гулял по предместьям Тулы (и так на мой взгляд более точно обозначить пригород – урбанизированная территория только начинается, в январской теплыни, в тумане, мерещится недалекий город и его уплотненная к центру жизнь между частным сектором, человейниками, местами публичного и досугового) и подумал, что прогулка как таковая может состояться в случае ее бесцельности. Выходя на улицу, я ищу качественно иное состояние перемещения по местности: и раз уж нормативное мое состояние нацеленно – на встречу, на труд, например, – то следует избрать бесцельность как принцип прогулки. Нацеленность придает прогулке нечто конвейерное: чтобы дойти до цели, нужно миновать объект А, Б и В так же, как изделию нужно пройти операцию А, В, С чтобы стать продукцией.

Такой индустриальный, устремленный, перспективный подход к прогулке лишает возможности оглядеться. Разве не для возможности осмотреться и остановиться в дубовой аллее совершается прогулка? И вот я останавливаюсь в дубовой аллее, отстраняясь от логики цели, а, значит, от сюжетности своей прогулки, и всматриваюсь в окрестности. Лишь замерев, я могу припомнить необычайную историю этой местности, как например: идею проложить здесь трассу для Формулы-1, череду разбросанных в километре друг от друга колодцев для орошения бывших полей и, конечно, не одно свое велосипедное путешествие. В логике цели – и в логике сюжета – окружающий мир сокрыт, неузнан, а зачастую и позабыт. Однако, как пишет Арендт, как бы ни стремился человек эмансипироваться от материи (в космосе на МКС или в цифровой реальности), существование его обусловлено законами физики, телесности, климатических явлений и предметов, им сотворенных. И тут прогулка, шаг за шагом по дубовой аллее, становится способом вспомнить о своей вещественной обусловленности – и способ попробовать обратиться к действительности природы и предметов. Я не могу назвать это лишь новой целью уже потому, что открыл это случайно, просто так, потому что удачно совпал климат, ландшафт, мое местоположение и ощущение.

Пока скольжу по ледовой колее в рассеянном, прореженном дубовыми ветвями свету, думаю, что сюжет – это одна из форм побега от вещности мира и собственной обусловленности этой вещностью. Сюжет не оставляет и краткого маневра для того, чтобы замедлиться и осмотреться. Сюжет не совершается, напоминаю себе об этом, обезличенно, сюжетом зовутся события над персонажем. По мере чтения персонаж должен меняться, а события так или иначе разворачиваются вокруг него или нескольких таких как он. Среда и вещная обусловленность приходят постольку, поскольку это нужно сюжету: герой берет в руки памятный предмет, но лишь с тем, чтобы объяснить читателю его привязанности и чаяния.

Покинув аллею, я вышел на просторную дорогу: калька, песок и лед составляют ее покрытие. Одна ее часть упирается в электростанцию и лес (проходя мимо, неизменно кричу в него, чтобы услышать четкое эхо), другая тянется по холму к заходящему солнцу. Сюжет как побег от мира, от духа биологического и общественного сожительства. И раз сюжет представляется как распил дуба для изготовления безыскусной тумбочки, то следует избрать иной принцип – наблюдательности, ведь помимо прочего наблюдательность – это готовность и смелость увидеть мир и признать, что хотя он и окружает тебя (и ты точка 0;0 по оси координат), сама смотровая площадка создана не фактом существования одного человека.

Коломна travel vol. 2

Ничего не могу с собой поделать: в совершенном восторге от бесснежной зимы

Мысль, которую обзорно написал здесь, мне кажется, как бы требует продолжения.

Язык имеет множество свойств, но одно них, через которое человек утверждает свою потребность в смысле, в неосознанном, но непрерывном переживании своего бытия, можно выделить как особое. Это способность языка выявлять значения, сущности, явления. Мир называется языком. Это не конструирование понятий, свойственное позднему времени мысли; речь идет о более ранних временах, когда человек только начинал обживаться в мире болот, лесов, климатических зон и прояснял отношения с другими видами. Явления в пределах ойкумены, будь то медведь, ручей, ягода, холод или жара, были задолго до их названий. Обставляя пещерное жилище примитивными орудиями, древний человек вырисовывал и на своей ментальной карте новые значения. Говоря технически, язык выводил предметы и явления из механического, незаметного, скрытого состояния и назначал им место в мире, который шаг за шагом одомашнивал человек. Язык стал первой рыбацкой сетью человека, которую он набрасывал на ареал обитания и удерживал в окинутых пределах открытые значения. Однако что находится за пределами сети – за пределами установленной системы явлений, за крайним жгутом сети? Терра инкогнита, представление о которой скорее домысел, чем факт.

Ойкумена человека расширялась, в нее включалось все больше значений: новые камни, растения и млекопитающие подталкивали человека и к новым значениям. Так, Земной шар стал терра нота, землей обозначенной. Язык стал способен предложить невероятный инструментарий для существования в глобальной сети человечества. Всякое явление доступно за несколько кликов, и нам привычно применять эту языковую логику – в пределах опыта человечества она действительно релевантна, и потому зачастую заимствования терминов одних научных дисциплин другими – как одалживание менеджментом у биологии слова «отбор» – не вызывает недоумения.

Однако бывает, что, покинув пространства уплотненного языка (большие города, оживленные трассы или прерии Интернета), можно выпасть из логики одомашненного, утвержденного мира и не найти слов, чтобы его описать. Так наступает подлинная встреча с миром, возможно, первая. Не найти слов, чтобы описать что-то, это значит, оказаться впервые человеком в экзистенциальном смысле. Онеметь, чтобы научиться произносить слова вновь, – таково назначение путешественника по территориям, временам и культуре.

Кадры из самого сериала Царство Падальщиков

О капитан мой, капитан!

by @readclassic

Текст, текст, текст!

Владимир/Суздаль travel

Вновь оказался в холмистом и задумчивом крае. Как пишут, в советское время Суздаль был местом побега – от формализма, чрезвычайной торжественности риторики, отсутствия прошлого и настоящего. Сегодня же этот город место встречи. Тут, после многих путешествий, заметно, насколько различаются земли между собой. Здесь действительно можно говорить о духе города и горожан