Знаменосец Ира

Не найти в этом долгом дне ничего такого.
Катастроф не случилось, но гадкая суматошность.
Все идет невпопад и становится частью прошлого
Только ты и останешься - солнца дурной осколок.

Мне остается принимать тебя как лекарство.
Целиком принимать, вместе с резкостью и коварством,
С болтовней о долгах, о работе и о погоде,
Разговор все идет, но длиться и не уходит,

Продолжается, продолжает свое движение.
Принимать тебя как победу и поражение.
Вместе с чеками, чертежами, карандашами,
Вместе с тем где ты гений, и где ты совсем не шаришь.

Принимать как факт, что ты есть и другой не надо.
Принимать, когда мор, локдаун или торнадо,
Когда вечер и я ухожу, и фонарь качается
Но оно все равно не кончается.
Не кончается.

Насте Ещенко

Люди из баров, люди из коридоров.
Имя, которое ты забываешь просто.
Ни одного серьезного разговора,
Все ваши встречи — где-то на перекрестке
Между столовой, входом и кабинетом.

Этих людей почти в твоей жизни нету.

Как твой доклад? Куда ты уедешь летом?
Как твой зачет? Как празднуешь? Как сдала?
Я постоянно вслушивалась в ответы,
Но забывала каждый из них дотла.

Как у тебя дела?

Люди, которые бегают по ступенькам,
Люди, которые любят томатный суп,
Девочки с челкой, похожей с утра на веник,
Мальчики пафосно что-то опять несут,

Дяденьки крутят в руках свои пистолеты
Тетеньки смотрят, как будто я из стекла.

Слушают на зачете мои ответы,
Я забывала каждый вопрос дотла.

Люди, которые смотрят с негодованием,
Люди, которые плачут по вечерам.
Девушки, в срок выполняющие задания,
Вежливые, как камень, профессора.

Люди, которые смотрят всегда опасливо,
Люди, терявшие пропуски в рюкзаке,
Люди, которые будут когда-то счастливы.
Люди, которых однажды найду в реке.

И я просыпаюсь в аду посреди квартиры.
И сводки идут вертикально, как будто титры.
И девушка возле двери, открытой настежь,
Вдруг стала убитой и расчлененной Настей.
И люди бредут от двери до двери вяло,
И люди не верят, будто ее не стало,
Девушки, в срок выполнявшей любое дело
Нет. Есть плывущие в Мойке остатки тела.

И что же мне делать, стихи писать, вашу мать,
О том, что не надо девушек убивать?

И что эта Настя была из себя за зверь?
А я не узнаю вообще никогда теперь.

И вдруг я забыла, что смерть — это приговор.
Мне кажется, будто бы есть такой коридор,
Где я нахожу ее, там, возле деканата.
И я говорю:

"Дорогая Настя, не надо!
Бросай ты его, он, может, и не урод
Сейчас. Но потом он точно тебя убьет!"

И Настя спокойно слушает пять минут,
Как я ей, срывая связки, про все и сразу.
Вдруг перебивает на середине фразы:

"Не бойся. Напомни, как там тебя зовут?"

Год прошел, ребят.

Никто в городской черте не зажжет костра.
Повышена облачность, может, пройдут туманы.
Мы больше не алчем халявной небесной манны,
Все грустно и холодно, из европейских стран

Бежать слишком дорого, незачем, не обещано,
Ни пяди земли, ни руки, ни гроша. Итак,
Мы здесь остаемся, где звонкий балтийский мрак,
Попробует снова найти в нашей шкуре трещину.

А только вчера солнце било штрихом и плоскостью,
Пока ты чертила и видела перспективу,
Пока я напротив орудовала курсивом,
Курсором, и цифрой и буквой, сводя их с ловкостью,
Но чаще, однако, наверное, без нее.

Сегодня приедешь — органика вся гниет,
Как, в общем, положено осенью всей органике.
И кажется, мы — больше не подлежим огранке,
Поскольку усталые, глупые и бездарные.
Но здесь надо очень спокойно работать с данными,
Не прятаться вниз, в перегной, как жуки и ящерки,
А помнить, что перспектива — в глазах смотрящего.

День историка — мертвые люди. С немой дотошностью
Я гоняюсь за каждой ятью и каждой ижецей.
Как же мне повезло — есть так много чужого прошлого,
Потому что свое я неистово ненавижу.

К Любе приходят по вечерам духи ее парней.
Они говорят всегда о Любви, а значит всегда — о ней.
Любе семнадцать, ее порыв — молод, а значит прав.
И утром она ползет в институт спокойная, как удав.

К Нине приходят каждую ночь цветы у ее крыльца.
Они говорят, что скоро весна, ее нельзя отрицать,
Что пчелы звенят, как колокола, а ветер — как саксофон,
А то, что сейчас за окном ноябрь, то это вообще фигня.

К Васе приходит раз в сорок дней какой-то невнятный дед,
Старые фото чужих людей торчат в его бороде.
До Васи докапываются ночью с упорством, достойным Шлимана,
И утром Вася точит топор и шепчет в пространство "шли бы вы"...

А Зое семьдесят восемь стукнуло в прошлом месяце,
Но цифра помнится плохо, с паспортом надо сверится.
Зато запомнилось все, что было в другом году.
И Зоя ждет по ночам, как будто за ней придут.

А я не жду ничего и ночью не сплю, так вышло.
И все, кто мог навестить меня, таких выкрутасов выше.
Ночной Петербург мигает огнями, очень похож на тир,
И я выбираю, к кому мне теперь идти.

Иных венценосцы зовут на бой,
Иных призывает вера.
А я третий год здесь сама с собой
Выслеживаю химеры.

Мой крест на плече — не святой обет,
Не орден за честь и службу,
А знак, что мотив мой давно пропет,
Прилипчивый, но ненужный.

Я карты запомнила, крепче чем,
Отцовское имя помнят.
И вот, я не знаю, где мой домен,
Но знаю, где я сегодня.

Дорога уходит на разворот,
Танцует змеиный танец.
И снова меня не берет на борт,
Кудрявый венецианец.

Мне кажется, будто в конце есть цель,
Очаг, что был мной покинут,
Неведомо дивная цитадель,
За морем, за Палестиной.

Но цель никогда не проходит ценз,
Скрывается и пасует.
И снова дороги лежит надрез,
Как будто я их рисую.

Как будто бы их рассыпной ажур
Запрятал в себе чего-то.
А я оселком своим прохожусь
По лезвиям поворотов.

Очень трогательное сообщение.

Я потеряла все записи о тебе,
И у меня не осталось твоих слов.
В Витебске небо бело и твой дом - бел,
Ты сейчас так далеко - не дослать послов.

Падают люди, как градины, на асфальт,
Страшно, что будут стрелять под твоим окном,
Страшно что гонка проиграна — был фальстарт,

И вся эта боль окажется пустяком.

А в витебском небе влюбленных - не разомкнуть
И хочется быть как они, а не рваться в бой.
Но иногда надо сделать хоть что-нибудь,
Чтобы остаться честной с самой собой.

Знаменосец Ира для Леры Муравьёвой

Иногда мне снится, как рушатся бастионы,
Как ломаются шпили, гранитные плиты тонут,
И колонны Исаакия падают, как влюбленные
Друг на друга, и их скрывает от нас фронтоном.

Иногда мне снится, как волны идут над Невским,
Как парад посейдоновых войск. Одержав победу
Волны рвут провода, как огромная рыба — леску,
Провода накрывают руины негодным неводом.

Иногда мне под утро снится кольцо на карте,
Я лежу в простыне и мой лоб ледяной и влажный
Просыпаясь, я долго думаю, что мне хватит,
А потом очень быстро думаю, что не важно.

Ведь в груди Петербурга не мраморные разводы,
Не гранитное сердце укрыто чугунным кружевом,
А такие как мы, которые год за годом
Будут биться.
До последнего петербуржца.

Я поэму опубликовала!

Так много тех, кому писать вообще
(и в частности - стихи) не так уж сложно.
С кем делать сложных фраз и сложных щей -
Не нужно и почти что не положено.

Но я пишу тебе, поскольку мне
Приперло снова выставить задачу
Которая не по зубам вдвойне.
Но я пишу, я не могу иначе.

И я пишу, как сложно все вокруг,
Как все вокруг мне дико не дается.
Кому-то мир податлив и упруг,
И выдает проблемы как по порциям,

Но я не в их числе. И хорошо,
Пускай все воспылает преисподней,
Пускай я в эпицентре хорор-шоу,
Мне не нужны ни бабочки, ни пони.

Но ты опять поймешь меня не так,
А я опять не так все объясняю.
И вместо разговора кавардак,
И режиссер кричит, что хватит, снято.

Прости меня, что мне опять не так.
Прости меня, что мне все время страшно,
Что я иду, как на расстрел, на пашню.
Все чуждо мне, сжимается кулак.

И я опять пишу тебе в надежде,
Что ты в конце поймешь меня, как прежде.
Но прежде были только неудачи.

А я пишу, я не могу иначе.

Смутные времена не перестают,
Все покрывают, все верят, все переносят.
Время течет, разливется, как мазут.
Смутное время, бесчинствуя, плодоносит.

Нету у Смуты ни берега, ни конца,
Чай тебе не пятилетка, не семилетка,
Царь все сидит на крыльце своего дворца,
И под царем шатается табуретка.

Кончится царь, и бояре и казаки,
Шашки найдут свои ножны в сердцах упрямцев
Только лишь Смута не кончится, вопреки
Рапортам об истреблении самозванцев.

Будет дворец и крыльцо и стельцы с винцом,
Кто-то тихонько качнется на лобном месте,
Будет так много народов и их отцов —
С каждым десятилетием интересней.

Будет не страшно, но вечно финал размыт.
Смута не кончится, кончимся только мы.

Уже две недели не могу выложить стих, потому что он резковатый и я боюсь, а еще потому что его надо снабжать ссылкой на одну статью, а я ее не могу найти второй день ни в гугле, ни где я ее видела в прошлый раз.

Создается ощущение, что у меня тотальное творческое затишье – пишу мало, нигде не выступаю, люди от паблика отпиываются. Но на самом деле работа кипит:

Мы с @soninsonin готовим публикацию моей поэмы (с которой я бессоветно затянула). Рисуем иллюстрации, подгоняем под формат вк. Ну то есть это она все делает, конечно, а я сижу рядом и говорю, что мне все нравится))

Я пишу, кажется, еще одну поэму. Надеюсь все-таки нет, надеюсь это просто длинный стих. Он очень важный, с отсылочками и всем таким и я давно его кое-кому обещала.

Скоро я найду статью и выложу хотя бы тот первый стих, с которого начался пост. Все будет, просто я медленная.