Челюсть Ранкора

Нашла старую домашку для магистратуры. Нас вроде как просили не сообщать задания из домашек, поэтому можете сами догадаться, если хотите.

Внезапно спокойствие вечера нарушилось: на весь лес заорала пожарная сирена, разбудив и жучков, и червячков, и всяких нормальных животных. Горел закат. Огонь уже перебрался на ближайшие деревья, и птицы-мамаши в панике собирали свои пожитки, скидывали сонных птенцов в переноски и летели на восток, подальше от покрасневшего горизонта. Птицы-папаши, напротив, торопились тушить пожар. Это дело санитаров леса.

–Закат пылает, – задумчиво сказал лось, расправляя ноги, – сейчас тушить заставят. 
–Не заставят,  – его жена, толстая лосиха, перевернулась на другой бок, даже не планируя подниматься, – Юридически, к санитарам леса относятся только птицы, волки и муравьи. 
–Муравьи? – удивился лось и тут же смолк: мимо, прогибаясь под тяжестью вёдер с водой и песком, бежала Большая Муравьиная Община № 12. 

Где-то вдалеке завыл волк.

Я говорю, устал, устал, отпусти,
не могу, говорю, устал, отпусти, устал,
не отпускает, не слушает, снова сжал в горсти,
поднимает, смеется, да ты еще не летал,
говорит, смеется, снова над головой
разжимает пальцы, подкидывает, лети,
так я же, вроде, лечу, говорю, плюясь травой,
я же, вроде, летел, говорю, летел, отпусти,
устал, говорю, отпусти, я устал, а он опять
поднимает над головой, а я устал,
подкидывает, я устал, а он понять
не может, смеется, лети, говорит, к кустам,
а я устал, машу из последних сил,
ободрал всю морду, уцепился за крайний куст,
ладно, говорю, но в последний раз, а он говорит, псих,
ты же летал сейчас, ладно, говорю, пусть,
давай еще разок, нет, говорит, прости,
я устал, отпусти, смеется, не могу, ты меня достал,
разок, говорю, не могу, говорит, теперь сам лети,
ну и черт с тобой, говорю, Господи, как я с тобой устал,
и смеюсь, он глядит на меня, а я смеюсь, не могу,
ладно, говорит, давай, с разбега, и я бегу.

Владимир Строчков, 1992

Кухня у Чайкиных была современная, выполненная в стиле «антоновка»: кисло-зеленый глянцевый гарнитур дополнял фартук с фотографиями яблок и других сбрызнутых водой фруктов. Холодильник цвета металлик был, как у всех приличных людей, полностью заполнен магнитами, в основном с российских курортов, но был и Египет, и Турция, и даже одна Греция, — но в Грецию не Чайкины ездили, а какая-то мамина подруга. Еще на холодильнике висело несколько распятий животных: два жирафика и одна зебра с растянутыми во все стороны магнитными ногами. И мамин трекер полезных привычек, где она отмечала, сколько раз в неделю она делала зарядку. Венчал всё это пухлый телевизор, который раньше был основным и жил в гостиной, а потом его сменил большой и плазменный. Телевизор на кухне включали только когда приезжали бабушка с дедушкой, и тогда все обедали под рекламу «расклеился? прими оциллококцинум!»

Варя и Лыжа уселись на угловой диванчик. Ужин был гениальный, ещё и с соком — казалось, мама специально сделала всё такое вкусное, чтобы показать Лыже, какая она крутая хозяйка. Настя сидела в своём высоком стульчике и давила пальцем картошку. Папа был весел и рассказывал в воздух анекдоты про Штирлица. А Лыжа с Варей просто сидели с каменными лицами и думали о вирусе, который прямо сейчас ползает по ноутбуку и пожирает его. 

— Штирлиц безуспешно пытался установить личность. Личность всё время падала.

— А на десерт у нас будет шарлотка! — гордо сказала мама, и папа хрюкнул от счастья. 
— Что-то я уже наелась, — Варя незаметно вылупила глаза на Лыжу и дёрнула головой в сторону коридора. 

— В дверь кто-то вежливо постучал ногой. «Безруков!», догадался Штирлиц. 

— Да, я тоже хочу шарлотку попозже, — недовольно пробубнила Лыжа, которая явно хотела шарлотку прямо сейчас. И они ушли. 

Это был отрывок из рассказа «РОК»
Я теперь пишу по одному рассказу в неделю, чтобы успеть дописать книгу до конца октября...... (думаю, не успею)

До конца октября, потому что пообещала издательству, пока на словах, без договора

А вот Варя ощущала себя полным изгоем. Больше друзей у неё в классе не было, и она слонялась по этажам или сидела на лавке, как в сентябре, одинокая и очень загадочная, и никто во всей школе не мог узнать, что играет в её наушниках-сопельках из фикспрайса (сами капли были изготовлены в форме миньонов, а тоненькие желтые провода склеивались у основания в один более толстый провод. Правда, Варя зачем-то разделила их до самого разъема, и наушники стали жутко неудобные, как моток ниток, и путались даже на шее, не говоря уже про карманы).

I'm tired of being what you want me to be
Feeling so faithless lost under the surface
Don't know what you're expecting of me
Put under the pressure of walking in your shoes

Варя спускается по лестнице, красные волосы назад, и бегущие черно-белые первоклашки обтекают её с обеих сторон в слоумо. Она идет в столовую за мини-пиццей.

(Caught in the undertow just caught in the undertow)
Every step that I take is another mistake to you
(Caught in the undertow just caught in the undertow)

Варя стоит в очереди, не обращая внимания на толкотню. Школьники лезут на стойку буфета и тянут к тёть Маше руки с мятыми денежными бумажками, словно на рок-концерте, а буфетчица тёть Маша с синими смоки-айз беззвучно и напряженно раззевает рот: то ли орет, то ли гроулит. Варя не лезет в толпу фанатов, она знает, придет её очередь, и на неё обратят внимание без этих кривляний. Она сжимает свои 50 рублей в кулаке, но не сует их никому в лицо. Ну вот, дождалась.

I've become so numb I can't fe…

Что? Варя выдергивает наушники, музыка прекращается, а голова буфетчицы наконец обретает голос.

— Говорю, мини-пицца теперь стоит 55 рублей. Я уже сотый раз это повторяю, мадам, чем слушаем?! - Теть Маша всех, кого не знает по имени, почему-то называет мадам или месье. В душе Варе становится обидно, потому что она училась в этом корпусе с 1 класса, и всё равно её не запомнили. Она лезет в портфель, и роется там, по ощущениям, полчаса, и достает по одной монетке: 2 рубля, 1 рубль, 2 рубля. Пицца куплена, Варя садится за пустой столик и перематывает обратно, на начало припева:

I've become so numb I can't feel you there
I've become so tired so much more aware
I'm becoming this all I want to do
Is be more like me and be less like you

Отлично защитилась позавчера, в ближайшем будущем ждите книгу «Варины любови»! Кажется, реально получится её издать, если (когда) я допишу

Снег состоит из снежинок. Снежинки - это маленькие белые кристаллики, которые выпадают из облаков, если на улице холодно. Эти кристаллики бывают очень красивой формы. И что за… И что за чудный художник их придумал? Настоящее произведение искусства! А если снежинок много, то… То весь двор… То всё…

— То вся улица покрывается сугробами, — Елена со вздохом перевернула страницу “окружающего мира” — учебник был скучнющий, с блёклыми голубо-рыжими иллюстрациями — на цветные картинки денег пожадничали? И, главное, учебник-то не дешёвый, совсем не дешёвый.

Арсений, запинаясь, рассказал и вторую страничку — про атмосферные осадки и круговорот воды в природе. Автобус потряхивало, на полу разводами блестела слякоть, и окно только-только начинало светиться усталым густо-синим светом. Подъезжали к городу: пахнуло дорожным газом, сквозь пыльное стекло засверкало пятью оттенками розового сердечко интим-магазина, мигнула заправка — и, наконец, должен был воссиять во всей красе торговый центр «Брелок» с бильярдом на втором этаже и крытым овощным рынком — на первом.

Но торговый центр не воссиял.

Вместо него выплыл какой-то пульсирующий куб, отдалённо напоминающий «Брелок» формой и цветом. Елена заморгала, и куб разделился внутри себя ещё на несколько квадратиков, и ещё пару раз — и, только через несколько секунд прогрузился весь, как картинка на старом виснущем сайте.

«Надо бы к окулисту. И к маммологу. И к гинекологу тоже давно пора» — подумала Елена, нажимая на веки большим и указательным пальцами.

Между стеной автобуса и сиденьем Арсения расплюснулась упаковка из-под чипсов “Лейс” - Арсений несколько раз стремительно тянулся к мусору ловкой диатезной ручкой, но тут же отдёргивал её, обжигаясь о строгий взгляд матери.

На днях Елена поняла, что больше никто не называет её “Лена”.
Ленусик, Ленка и Леночка - это уже понятно, в её-то годы. Но чтоб даже “Леной” никто…

Подъехали к гимназии. Арсений спрыгнул с подножки в коричневую снежную жижу и затрусил к воротам, размахивая сменкой на верёвочке. Охнув и закинув рюкзак с Халком за спину, Елена взялась за поручень и спустила один сапог — не промок — и второй сапог — да ёкарный бабай блин.

— Телефон! Телефон забыл! — завизжал бегущий обратно Арсений, и Елена бросилась за отъезжающим автобусом, забарабанила по грязному кузову, а потом долго рылась под сиденьем — и между сиденьями, под пачкой от чипсов, и в проходе — всё под косые взгляды угрюмых утренних россиян.

— А нет, вот он, в кармане, — Арсений с улицы постучал по стеклу и потряс телефоном над головой.

Самый короткий день в году начался.

Когда Антонине Петровне из-за тромба ампутировали ногу выше колена — под протез, как объяснил красивый хирург-армянин, — первое, о чем она подумала — куда же денут её ногу.

«А ногу мне отдадут? Я хочу ее похоронить», — сказала она, и врач ухмыльнулся.

Вместо ответа он посадил её на кресло-каталку и повез по коридору, потом на лифте, потом по второму коридору, сырому и подвальному.

— Мы в морге? — с опаской спросила Антонина Петровна, — я мертвецов боюсь.

Нет, — ответил доктор, — Мы в роддоме.

И они въехали в светлую, чистую палату — где пол и потолок блестели одинаково, и лежали на кушетке счастливые женщины и сшивали друг с другом всякие разные части тела — шили себе детей.

— Это что, и меня так сшили? — Антонина Петровна схватилась почему-то за грудь.

— Не сомневайтесь, — рассмеялся доктор, — И вас, и ваших родителей.

Так в возрасте семидесяти пяти лет Антонина Петровна впервые узнала, откуда берутся люди.

Кстати, с этого дня Варя начала бояться матного гномика. Особенно в своей собственной комнате. Комната на первый взгляд была всё той же. Белый шкаф с зеркальной дверью, низенькая “растущая парта”, которая сама не росла, а папа забывал её подкручивать, полка с непонятно чем — грамота за участие в олимпиаде “Золотое руно”, статуэтка феи винкс с отколовшейся головой (раньше это была Флора), три флакона духов с густым и тяжелым ароматом. Над кроватью, которая при гостях умело превращалась в диван, нависали кровавые маки — огромные интерьерные наклейки, которые в своё время привели маму в восторг: “Маки — это же прям для спальни! Для хорошего сна!” 

Только вот сон был не хороший, потому что теперь Варя точно понимала: в комнате что-то изменилось. Вещи пропадали чаще, чем обычно — особенно тупые вещи типа циркуля и транспортира. Иногда над подвесным потолком раздавались странные стуки — как будто ходили маленькие ножки. А в шкафу, сколько Варя ни пыталась захлопнуть дверцу плотнее, виднелась между створок узкая черная полоска, и казалось, что внутри стоит кто-то белый и, наклонив голову набок, криво улыбается. 

отрывок из второй серии

Завтра опубликую новый рассказ про Варю. Но предупреждаю, он слишком страшный. Слабонервным не читать 👎💀