Алексей Постум | Стихи

Бля буду, чувствую, сегодня напишу.
На вашем Питере раз в неделю –
это уже редко. Мне лапшу
не вешайте про старые заслуги –
подтверждать надо титул.
И я не верю
в лёгкую прогулку стишков на досуге
и в бутафорскую кровь для виду.
Учинил кавардак – разберись с вещами
или станешь на полке с книгами
только бланком для завещаний,
чтоб не помялся. Потомки! Псина,
ты нахуй думать о них забудь.
Лучше вывали,
что там у тебя за душой. Писанина
сама взбаламутит ртуть.
Покажет время, где я халтурил,
а где был зверски искреннен.
Пока я пёрся на Меркурий,
на маяки ледяных галактик,
возвыситься до музыки сфер –
землю спиздили.
Уходил последний романтик,
вернулся грязный лицемер.
Революцию уже сделали без тебя –
так мне сказал один ехидный хуй.
Не зашиб его по матери костеря
потому, что я с цветами брёл
и так на могилку к себе же.
Хотя мысль "атакуй"
была, но достать её при нём
значило остаться вовсе без надежды.
Идеалы гибли, рождалась пустота.
Стареем рано, но взрослеем поздно.
Это не коснётся нас-то, да?
Знаешь, как среди ночи внезапно
в поту и вслух  "я блять в порядке" –
как выстрел в воздух.
Лишь смотрит укоризненно "Раптор"
красным глазом, проигрывая в прятки.
А рядом кто-то дышит тихо.
Есть он там или нету? Нету.
Как вроде бы и послевкусия крика
ничего такого, ворочался и вот те раз
отлежал себе руку, обе, может.
Колючему пледу спасибо.
"Избави господи от ласк" –
про себя – "от присутствия – тоже".
Мы люди, извращённые моралью.
Запретов нет, угрызения одни.
Смотри, мама,
как я весело играю.
Папа очень болен, больше со вчера,
когда пил, или от ПТСР с Афгана
или с иной войны.
И кажется, что эта боль сообщена
и стенам и коврам,
и будущему – рано.
Хочу поскорее вырасти, вырвать чтобы
вас из беды или хоть салатом оливье.
Но могут ли стихи из праведной злобы
подчеркнуть красоту её не опорочивши'?
Слезы лучше, чем наложенные руки,
даже если они в столе.
Я ухожу со сцены, как из матраса вши,
то есть очень неохотно в Петербурге.
Я дрожу так часто после чтива,
отдал себя, что на морозе нагим
постоял, анестезирующее пиво
не так всё сглаживает мягко впредь.
Я фантазёр, я пьяный неуч-демагог,
запомните меня таким,
но если раньше закатает в твердь,
чем я договорю, то помоги нам бог.
Трущобы Петербурга я не дочитал,
зато Москву - Петушки перечитывал трижды,
но всё же я здесь, и в Обводный канал
любовно харкаю похмельной мокротой
по отморозкам-голубям, как рыком строк
из ниоткуда пришлый
вчера в сутолоку поэтов с болота,
что обхожу теперь дворами Петропавловский острог.
Ведь есть сказать у меня кое-что,
и у тебя, и у кого-то другого еще потом.
"Всё это горестно. Ты очень ноешь, но
я тут за ответами или за праздником
со спиртом и со свечками, а хули бы?"
И боязным шёпотом –
"Про отца - соболезную, остальное - фантастика"
"Я постмодернист и вообще я накуренный".
"Что я буду дергаться? Тут кругом обложено.
Мне пригревает темечко, рядом соплеменники.
Сердце от стихов твоих крокодилом кожаным
обросло моё вплоть до мозга костного.
От стихов и от любви и до чего ни попадя.
Тут мои поребрики!
А из евреев знаю я только дядю Бродского,
а среди украинцев одного лишь Гоголя"
На том и разошлись мы с этим добряком
и тишина, которую стихами лишь утверждая,
разливалась сомнительным коньяком
с фляги из подмышки у стреляющего сигу.
И он будто подслушивал нашу речь.
"Не найдётся ли огня?" Я
хотел ответить, что нет, с психу,
но тогда бы из неё мне точно не утечь,
как рыдающая одним глазом точка – запятая.
Но утёк, и нет следа.
В среднем по больнице,
непонятно, в общем, кто от чего рыдает,
может, от обид на мир или рюмки роковой.
Я же еду в гретую постель и яства
и могу смириться,
вполне могу. Но стихам не грезится покой
даже в кошмарной прозе.
А со мной всё ясно.

Короче, виват поэзия в целом (славься и дай бог здоровья) и привет, победоносное шествие нашей судьбоносной группировки!

Всем своим салют, всем остальным стихов посильнее, иначе, как говорится, мы не виноваты.

Извините, не то фото.
Вот — это то

Я боялся уходить в тишину и темноту
и от страха я шумел на свету.
Уходить наверняка, я знаю, но теперь
я боюсь, что не боюсь, что уйду.

Если где-то есть бог, надеюсь, что он
не одинок, или несдобровать
нам тут на земле, если катить шаром
из его сердца в его кровать.

Я будто впервые вижу весну
с попытки двадцать восьмой.
Но в ваши года со своей зимой
ухожу, как в запой на посту.

Да иду я совсем и не в сторону вас,
и не то, чтоб иду – скалолаз.
На всё про всё одна тропА мне,
она учит уважать камни.

Я боялся уходить в тишину и темноту,
и шёл так, будто что-то краду.
Со скрипом жалобным открылась дверь,
вообще много жалоб в быту.

Показал в неизвестность только нос,
она его отняла, что у конюха блуд.
Не одних лишь мышц был пока рост,
но сифилис духа на фоне рук.

Вертел я слова, будто хулахуп,
нанизываясь кое-как на них.
Наверное, лучше вертел бы нимф,
а то порой будто дою блоху.

Я честно клянусь, что если найду
слова, что искал в дёгте, в меду,
да что там, в меду, искал и в дерьме,
то я сразу уйду, поверь мне.

Туда, где боялся тишину и темноту,
дымил до судорог народный опий.
А теперь примеряюсь, в эту или ту,
или как дитя комфорта в обе?

Я играл себя до сих пор ли‌пово,
жаждал воли, но нагуливая сало.
А жизнь - это не что бы то ни было,
жизнь - это во чтоб это ни стало.

Тишина и темнота – края диаграмм,
но тот, кто бы мог заглянуть за них
не озвучит, хоть, сука, видел где-то там
те слова на мой прощальный стих.

По детству был я мальчик для битья,
вымахал в нахального поэта.
Мы что-то теряем всегда обретя.
Вместо какой-то строки – вот эта.

Я слышу голоса из тишины и темноты
спросил – "я ли вам нужен" – "да, ты",
шепчут голоса, как в марте капе‌ль,
с той разницей, что без воды.

Они мне говорят, что я без любви
живу, и радости нет.
Не волосами в ушах, говорят они,
измеряется дряхлость лет.

Ни слепотой, ни костылём
не кончается жизнь души.
А ты так, говорят, жить спешил,
что мы скоро тебя заберём.

И вот, как будто сквозь жгучий стыд
я гипнотизирую часы.
И не то что б страшны эти бредни,
но спать ложусь при свете.

Тишина с темнотой всё тише и темней
разбухают, как на ляжке чирей.
Тем ревнительней им я должаю себя,
чем я более остро ничей.

Оторванной секундной стрелкой
уже во время, увы, невозвратной
пишу я про лопнувшую грелку
в споре с дюжей диафрагмой.

С коньяком съел конфеты я сам,
а букет незнакомке дарю.
Этот май не чужой февралю,
лишь немного теплее роса.

Потеряя себя – ничто не найдёшь,
как среди тупых – я тупейший нож,
он для демонстрации и науки,
но им даже не порезать руки.

В пустоте места нет.
В сотый раз старину.
Упрям стих-первенец,
вместе с ним зареву‌.
Я для слёз не широк.
В по‌ры спелых клубник
без меня на урок
ныл убогий двойник.
И споткнувшись летел,
боль чужую дразня.
Мало жил, много дел,
не тревожьте меня.
Я не знаю, что есть
в мире, всё на ножи.
Незнакомую резь
сердцу надо прожить.
Показать из себя,
наблюдать из других,
всех и вся веселя
до удара об стих.
Я возился с котом.
Кто возился со мной?
Он с неброским трудом
так стал немолодой. 
Впору моим годам,
хода времени в пику,
всё тлен и ерунда,
постарел и не пикнул.
Много жил, мало дел.
Баламутил костёр.
Мой ожог холодел.
"Опасайся озёр" –
кричал, как человек,
из реки бурный плеск.
Я не слышал в ответ,
я не слушал в протест.
Этих рек мало ли,
здесь течёт – кто ни лень.
Пил и пел до зари,
ртом вдыхая сирень.
Пил и пел в паруса
для красивых людей.
Солнце варит глаза.
Днём мне ясно темней.
И древесные останки,
и особенно река,
как ржавчина таранки
мне и сопли балыка.
Я в пожар сигарет
вылетал, как салют.
В пустоте места нет –
но его тоже займут.
Кувырком впопыхах,
насмехается жаба.
Приползу на бровях,
но молочным шагом
войду вновь нипочём
на рассвет в неглиже.
Ограничься дождём,
ведь светает уже,
что мне пьяную рану
сдобрит вешней водой –
я в стихах опять стану,
хоть не был молодой.

Я человек, но не поэт плохой – часто
манкировать сильной строкой идейно-безучастно
тягостней, чем трауром мне
чьим-то,
хорошо если, втройне.
Наверное нужна починка.
Я выключатель из уравнения чувств.
На месте Бродского я бы оставил "бюст".
Я очень люблю говорить про честь,
что добросовестно меня прочесть
не затруднит для несбиваемых со следа,
если этот
человек уже раз ложь изведал. Бедо-
лага!
То моя
поза будет не
позапутанней,
чем после четверть века брака
или бега маком.
Сварите меня в ацетоне.
Я устал просыпаться от боли.
Но смерть так просто не заслужишь.
Не зря меня прибило
на этот остров суши.
Океаны и моря – суть лужи, жаль, нужна земля могилам.
Как в той сказке о сканке,
мы тянули все вместе на Репина.
А потом мы уснули на свалке
невостребованных реперов.
Эх, Краснодар –
так классно там,
он будто в глаз нам дал,
когда дымил сандал,
всласть далась в марте власть котам.
С нас не спадает краснота,
Зябко в тени дороговизны потуг.
Был активистом – потух
олимпийский дух,
как кислый латук.
Плыл издали
мой эскапизм на плоту,
воистину глуп,
присно
до пристани двух
неистовых рук.
Так иногда скороговорки сладки,
как апельсиновые корки тоски.
Я жил так близко от школы,
кого хочешь спроси,
что мама была прямо в ней.
Мой был прямей бурьян идей.
Рьяный Галилей царил вокруг оси,
невзирая на Джордано Бруно.
Моё детство что-то шептало лунам
окрестным шатаньем по грубой
и грустной Руси.
А новую школу я уже стар понять, как ей меня, как лексикону современному букву ять.
Я даже супер стар, то есть
точно не молод.
Возрастов помесь
шлейф пути хоть очень недолог,
я прожил жизнь к ней всё готовясь,
проживи свою по-другому.
Жизнь – это так хрупко.
Частично она как губка,
но не в том смысле, что её
просто отмоешь.
Дурачитесь вместе, будто напросился в гости кореш.
Но трещина ползёт
по лицу, как по фаянсу,
когда со скукой по паям суть.
Я не в силах, как паяц,
даже соскользнуть
с крыши всерьёз
от грыжи грёз.
Я всегда был как очень добрый,
но не очень умный
рыжий пёс.
Почему мне не живётся,
как всем?
Стал вопрос остро:
если отбросить "Постум",
то остаётся просто Алексей.
А что он такое, я забыл у отца уточнить,
кажется, он в сравнении с солнцем – ночник,
его отверг социум почти, говорю себе, "с тем, кто ты есть, считаться начни".
Я был клоун, как Чаплин.
И кем-нибудь в частности,
но сейча‌с нет.
Лимонное дерево чахнет.
В смысле просто счастлив,
без особых эмоций по этому поводу.
Искра бьётся по отсыревшему пороху.
Я найду в торговом
центре ребёнка
и оставлю себе.
Всё ещё можно из обломков
моего детства и родительского долга
собрать ему велосипед.
Я бы закончил это шумом волн.
Но я шумоголовый дуболом.
Неуклюжий, неуместный, неаккуратный.
Плевать, брошу так, и маловероятно,
что допишу потом.

***

Мне гадко и боязно.
Наугад бы поездом.
А то закаты комнату
проведывают с обыском.
Смешно. Но в ком из нас
не зреет добрый сглаз?
Свет напивается из
кисло-хрустальных ваз.
Легко может нас и нет
среди печальных лент,
но можно сильно вспылить,
а пыль – это старый секрет.
Можно смотреть на век
из-под спаянных век.
Хочешь – иди на войну,
хочешь – дари ей бег.
Розовый миг весну
целует при всех в десну.
Клятву по ветру шли
к сквознякам в казну.
Мне заверни с собой
чайку с песком в прибой.
Следы мои лижет волна,
мой коктейль – темнота с водой.
Мы же на мы, даже с я.
Мы не ахти мужья.
И руки жены столь нежны,
что из них благодать и мышьяк.
Я больше люблю поезда,
чем грозди трамваев, да,
потому что свет не горит
в них ночью почти никогда.
Не мешает он размышлять,
когда вместо рожи – квашня.
В лучах я лишь искры из глаз
под молоточком вождя.
Я еду на похороны
свои сквозь эпоху войны,
с тобой я или же без –
мы одинаково холодны.
Четвергов металл и сред
застонал через запрет.
На чужбине снится, где спал,
но во сне патриотизм во вред.
Я своим дал знать коллегам
про усталость коптить небо –
был я в жизни лишь мишенью
из пособий людоеда.
Отутюжила меня, скомковала
подноготная мзда карнавала.
Я представляю интерес для науки
едва ли, как труп наркомана.
Поломанный размер,
как член, у музыки сфер –
ударь автомат с газировкой,
на зло не найдя размен.
Всё мне гадко и боязно,
что наугад бы поездом.
А что если цель моя
глухо кончается с поиском?
Что же мне русский лес?
Наилюдского срез.
На коленях в сугробе молюсь,
но словарь мне диктует бес.
За то, что в жизнь и в мир
я впивался, будто вампир
в мыльную шею жерновов,
моловших раны лир.
А до могучей правды нищ
слог от нехватки тыщ
не будет, не верещал велеречиво
как бы развращённый хлыщ.
Ты лучше мне заверни с собой
чайку с песком в прибой.
Ведь хорошо мне, если один,
но лучше я буду с тобой.

и спасённая свобода
не право на деспотизм.
Не тянула меня со дна ты
сильнее, чем я грёб.
Ведь я к любви в солдаты
по совести внаём.
Хотя дыханье, как увечье 
я уже почти отринул.
К любви сердечней,
чем к желчному нарыву
я не подплывал, и
ждал конца танцуя
под радиосигналы
оглохнувшего хуя.
Потому что ты с севера
что ли? Так я праздную,
что полюбить Есенина
не за Москву кабацкую
смогла ты, похлебав
сполна дурного хереса.
Останусь я в веках
или нет, не верится,
что чрезвычайно похер
с тобой вдвоём когда.
Как и в любой эпохе –
только это и не вода,
а книги можно жечь.
Хотя лучше после
извлечения нечт
и абсорбций в мозге.
Я прежде столько якал –
лишь набирал разгон
закидывая якорь.
А что это точно он
знал я, femme fatale,
уж неприлично долго,
чтобы спорить с долгом
эту срифмовать деталь.
Я скажу ещё раз пять,
что люблю безумно.
И сомнений сумма
ни на кресте распять
не сможет и на ноль деля
не выпущу из рук огонь
хтонь в поруке круговой
не впущу как боль в тебя.
С тебя боли хватит. По́лно!
Предстоит ещё вычерпать
ту что есть. За вычетом,
что мы швартуемся к волнам, 
а мы моряки не ахти, но
было всякое в море
и больше не клюнем на горе,
и больше не выловим тину.
Кружимся линзой Френеля
под неодобренье трески
в танце. И мы так близки
и ближе нас делает время -
океан начинает с реки,
иногда даже вовсе с дождя.
Я не напрашиваюсь в мужья,
но добиваюсь руки.
Реснички и маленький ротик,
и прелести остальные
мне необходимы отныне.
Состояние чуждое, вроде,
для трижды заядлого паяца.
Но услыхав поверила ты бы:
с мылом хочу руки вымыть
я прежде, чем тебя касаться?

Посвящается Юлии Пономарёвой.
Великой женщине, сделавшей меня живым.

***

Я татуировки сведу,
буду звонить родным.
Робкую красоту
не будучи портным
стану так же спеха без,
как мне мама свитер,
связывать я наконец,
что байки Одессита,
в арабесочный ковёр,
не важно в самом деле,
главное, чтобы не стёр,
было ли. Доверить
человека или стих
себе смогу легко я.
В себе вонь изгнездив
до аромата левкоя.
ОГПУшной облавой
себя врасплохнув,
как перед Вальгаллой,
залпуя штоф. Ну
теперь довольна
твоя душонка?
Вмещая боли,
будто мошонка
оседлав колено
в поклоне чести,
ушла душа с гарема
чтоб жить в подъезде
с видом на залив.
Как автостопом лимузин,
ей палец послюнив
я глобус тормозил.
Но проморгал кувалду –
finita la commedia нимбу.
Спозаранку 
с хуй пойми кем в обнимку
и бутыль не глядя
на раздутые чаевые.
Как стрёмным блядям
смотреть во рты и
считать их зубы
тут лучше - меньше.
Избито, что посуда
от судных женщин.
С идеями изгоя
и с часами идиота
исказил мужское
до сальных анекдотов.
Нас лупят по затылку,
а мы смеёмся.
Я зло забыл бы
ещё более злостно,
если б сам не шкодил
с чудом в рукопашной.
Сходить с полотен
мне очень страшно.
Страшней гораздо,
чем не сходить вовсе.
На картине с маслом
до корки золотистой осень
жарю, обновив меню
до шока завсегдатая
и по стаканам лью
неведомо пиздатое.
Любовь - не то слово,
чтоб его транжирить,
как с одним талоном
на хлеб, о жире
переживать, что зиму
в зное курорта.
Скажу спасибо -
не треснет морда.
Скажу, с добром
вспоминаю кручи.
Как фаустпатрон
товар я штучный, 
теперь заряжен
и целюсь в оба:
затрещины пряжек
и сухая вобла
теперь уж надо мной
не имеют власти.
Настолько я живой,
насколько в счастье
зарылся подбородком,
как в пряности волос.
Не нужна мне водка
и не хочу под мост.
Не нужно мне на край,
я топчу окурок
у приоткрытых тайн.
Моя литература
неужто трезвеет?
Это свежесть и вызов.
Из произведений
ещё не написан,
поверь мне, самый 
пробуждающе леденящий
стих, не осанны,
а тот, что в ящик
кладёт и крепышей
и завалящих снобов.
Что затянется на шее
если душа узколоба.
Ты всё ещё кипишь,
а я уже живу. И мы
по-разному на мышь
лютующей чумы
глядим, я на глаза,
а ты ей на клыки.
Её нужно спасать,
друг мой, не беги.
Я тоже мастерски
бежал от всех и вся.
Широкие мазки
туда, куда нельзя
и капли субстанций
живому не сродни 
я клал, не озирался.
Нет ферзя, и ладьи
уже простыл и след,
но слышен лишь мат.
Никуда хода нет,
лишь открытый гештальт
альтернативой фигур
на опустевшей доске.
Мой кабацкий пурпур
осыпаясь, вползке
меня соседка видела 
и учитель фортепьяно 
жал жаждой эпитета
ухмылку. Пьяный
я опять пьяный, горько,
ни бэ ни мэ, по списку.
А вчера из ямы, ой как
жёнам декабриста
сказочно повезёт
со мной, с молодцом.
Не надо созывать синод,
они теряют сон
от любви великой,
конечно, как и пьянство.
Сорняк повилика
зато из книги красной. 
Я буду грязен и гол,
но через весь атлас.
Это всё ещё рок-н-ролл
или уже диагноз?
И тот вчерашний, где я?
В этой стыдливой муке.
Простите Алексея,
тут же целуйте руки,
как с барского стола
халопные объедки.
Ещё ходит молва,
что я съедобный, редкий
дерьма видно ломоть,
едва ли благодати.
Меня нужно колоть
в себя до трупных пятен,
ведь я лучший из ядов,
как гарантия гибели.
Всё хватит, стоп, снято –
это кино уже видели,
и на медленной такой
перемотке заунывной,
что пой, скука, пой.
Как же мне обрыдло
и сам бы я не кончил.
Лучше старый друг,
чем новый зодчий
несбыточных потуг.
Так что не беги, молю,
нет проку в беготне.
Не на А, но на Ю
начинается во мне
любымый алфавит, 
который я ласкал
пока не отскрепит
калитками тоска.
Я словам благодарен
и терпевшим меня,
кто в суетной опале 
из небытия,
извлекал, без мзды
меня, трепетно груб.
От летовской весны
до Юлечкиных губ.
Вот тебе, свыше дар,
я скажу особенней,
без вычурных фанфар
и искристых сопелек.
В загребущее болото
ты нырнула на риск,