Жила-была я - и живу

Иногда кажется, что нашей жизнь управляют детские травмы. Мы мстим, боимся, не можем любить — и виним в этом то, что случилось давным давно. Но кино умеет показывать с разных сторон. Вот три фильма, каждый из которых по-своему отвечает на вопрос: а точно ли мы правильно поняли, что с нами произошло?

«Портниха» (она же «Месть от кутюр», 2015), Австралия

Кто из нас в грезах не представлял, как войдет в класс, где тебя травили, и ответит самому крутому парню? Кто не мечтал отправить журнальную вырезку со своей статьей бывшей класснухе, которая считала, что ты закончишь под забором? Лично я про вырезки мечтала, не скрою.

В этом фильме сногсшибательная Кейт Уинслет приезжает в убогую деревеньку из пяти домов, обретает там опустившуюся мать и говорит, вынимая сигарету из ярко-красных губ: «Я вернулась, подонки».

Основное оружие её мести — безобидная швейная машинка «Зингер». Но чем дальше разматывается сюжет, тем страшнее становится. Жители деревеньки показаны такими тупыми и злобными, что даже наряды от кутюр их не спасают. И в конце концов героиня задает себе вопрос: нужно ли завоевывать любовь односельчан, если внутри нарядов — прогнившие души?

Финал наводит на мысль: может, не стоит посылать вырезки, доказывая, что ты не такой, как о тебе думали?

Не лучше ли сжечь мосты к травматичному прошлому — вместе с невротическим чувством вины за то, чего ты никогда не совершал?

«Мой Аттила Марсель» (2013), Франция

В этом фильме герой не возвращается в детство — он никуда и не уезжал. Тридцатилетний музыкант живёт в своей застывшей травме, не в силах выговорить хотя бы пару слов. А заглянуть ему в прошлое помогает странненькая соседка сверху.

И тут выясняется, что его ужасное детство и отец, в отчаянии вырезанный из семейной фотографии, не такие уж и ужасные. Память исказила безобидные вещи, превратив их в монстров.

Здесь кроется важная для нас ловушка. Бывает, мы дорисовываем свои травмы сами. Что-то случилось в детстве — мы не поняли, не спросили, додумали. И выросла стена.

Фильм мягко предлагает пересмотреть свои архивы. Вдруг ты тоже перепутал реальность со своим внутренним сценарием?

«Влюбись в меня, если осмелишься» (2003), Франция, Бельгия

Двух детей — Софи и Жюльена — заклинило на опасной игре в «слабо». Эта дурацкая игра преследует их и во взрослой жизни. Они уже женаты на других, но стоит встретиться — и снова начинается безумие.

В какой-то момент Жюльен, снова попав в опасную ситуацию, восклицает: «Эти приключения лучше всего — лучше наркотиков, лучше свободы, лучше жизни». И вот это, кажется, ключ.

Можешь ли ты просто любить? Признаться, что любишь? Ведь это как шагнуть в бездну, как оказаться голым на ветру. С тобой теперь можно всё — пока ты не заявишь обратное: «ты мне безразличен». Каждый ли готов к этому? Или проще придумывать дикие штуки?

Здесь есть еще одна важная мысль. Умеешь ли ты жить «скучно»? Люди мечтают об отпуске, тратят большие деньги. Но зачастую на третий день готовы искать себе срочные задачи, заливать пустоту алкоголем.

Что страшного в тишине? Почему качели захватывают больше, чем равновесие?

Может быть, страх заглянуть в себя еще сильнее, чем страх шагнуть в бездну любви? И нам «слабо» именно это?

Мы бродили по Питеру и никак не могли договориться, куда идти. Лёша предлагал безлюдный технократичный Обводный канал, я тянула к цветущей и густонаселённой Лавре. Где пить кофе — в моём привычном кафе, куда мы специально шли, но попали в ланч и утонули в толпе, или в неизведанном по соседству, где народу вообще нет, но варит непонятно кто и непонятно как.

Спорили не всерьёз, скорее так, для разминки. Потому что главное в этой прогулке было не кофе и не маршрут. ☕️

Алексей Соколов, исполнительный директор журнала «Фома», приехал в Петербург в Духовную академию на круглый стол по церковным медиа, который я организовала. И между сапсаном и мероприятием мы просто гуляли и разговаривали обо всем. Начиная с невылеченных зубов и заканчивая процессами в нашей Церкви и мире. И конечно, делясь новостями о всех наших общих знакомых. Тех, кого мы знаем уже лет двадцать. 😲

Двадцать лет — серьезный срок. Это были времена ещё самого начала “Фомы”. Лёша тогда был учеником Виталия Каплана на его кружке, где Виталий учил молодых ребят писать фантастику. Между прочим, там Лёша и с женой своей познакомился. Сейчас он Алексей Сергеевич, исполнительный директор самого крупного медиапроекта, который говорит о вере и Церкви. А для меня – всё тот же увлечённый идеями молодой человек, с которым интересно болтать и который, как я вижу, меня уважает и, не побоюсь этого слова, по-братски любит.

Хотя встречаться мы можем раз в год или раз в три года. При этом мы знакомы семьями, у нас есть общие друзья и иногда мы даже собираемся все вместе, например, пожарить шашлыки. 😍

Вот что это? Я раньше вообще считала, что нельзя дружить на работе. И скептически относилась к фразе «„Фома“ — это образ жизни».

Не знаю, насколько это образ жизни или нет, но со всеми фомичами тех времён я действительно дружу. Да, мы редко видимся и живём в разных городах. Но каждый раз, когда встречаемся, это радость и ощущение, что мы и не расставались.

Наверное, это и называется «быть на одной волне». Тут и ностальгия по времени возрождения нашей Церкви в начале нулевых, и ностальгия по юности, и радость оттого, что всех этих людей ты по-прежнему видишь в церковной медиасфере.

Мы начинали с чёрно-белого «Фомы», который делался на коленке. 📚 А теперь спорим о том, где граница взаимодействия с искусственным интеллектом и что является миссией Церкви в новых медиа, а что — профанацией. ⚖️

Но самое главное, кажется, остаётся неизменным: те люди, с которыми когда-то было интересно в начале пути, не теряются, а становятся частью жизни. Даже если видишь их раз в три года. 💕

Некоторые люди сделают задачу за час, а другие потратят на неё три — и оба варианта могут быть нормой.

На недавней лекции о тайм-менеджменте меня спросили:

«Что делать, если ты чувствуешь, что в принципе медлительный? Вот кто-то делает задачу за час, а я за три, и это пугает».

Люди действительно очень разные. Тот, кто кажется «медленнее», часто вовсе не медленнее — просто он копает глубже, рассматривает задачу с неожиданной стороны или нуждается в большем времени на созерцание и раздумья. Это не пустое время, а часть его способа жить.

У меня в преподавательской практике был случай. Один студент делал самостоятельную работу на информатике на двадцать минут дольше всех. Обычная реакция — «ну что ж ты так долго, надо быстрее». А я присмотрелась и поняла, что он вовсе не «медленный». Он просто аккуратный и вдумчивый. Я стала оставлять его дорешивать на перемене, и он начал получать пятёрки. А до этого получал двойки и тройки.

У меня есть подруга-художница. Она мне говорит:

«Как ты всё это успеваешь? Прежде чем сесть за работу, я час только раскладываю всё на столе. А тут уже дети с прогулки пришли».

Но она художник, у неё другое течение времени, и ей нужен этот час — чтобы войти в пространство, где рождается образ. Её работа стоит этого часа. Она не «опаздывает» и не «тормозит», просто живёт в своём ритме.

Американский психолог Барбара Шер в своей книге «Отказываюсь выбирать» разделила людей на два типа — сканеров и дайверов. Сканеры быстро пробегают по верхам, собирают много информации, легко переключаются с одного на другое. Дайверы, напротив, погружаются в глубину, долго раскачиваются, зато потом видят то, чего никто не замечает, и становятся настоящими экспертами в своём деле. Те и другие нужны, те и другие ценны. Ни один сканер (типа меня) не увидит того, что видит дайвер. Думаю, что именно дайверы становятся профессорами, докторами наук, гениальными художниками.

Я давно перестала думать, что медлительность — это плохо. И быстродумность — не всегда хорошо. У каждого из нас есть свой уникальный узор жизни, как рисунок на подушечке пальца. Его нельзя повторить, у него нет копии.

Мы ценны не тем, что одинаково быстры, одинаково эффективны, одинаково всё успеваем. Мы ценны своей уникальностью. И Богу мы дороги именно такие — со всеми своими «медленностями» и «быстротами», со своими странными ритмами и непохожестью на других.

Так что если вы чувствуете, что делаете что-то дольше других, — может быть, это не «медлительность», а ваша глубина. Ваш способ быть в мире. Ваша подпись, которой нет ни у кого больше.

А вы какой тип — скорее сканер или дайвер? И есть ли у вас опыт, когда ваша «медлительность» или ваша «скорость» оказывались преимуществом, а не недостатком?

#мое_время

Не знаю, может, и существуют такие идеальные люди: сказал – и сделал. Но чем больше я живу, тем больше понимаю: мы снова и снова делаем то, чего делать не хотим. И никак не можем сделать то, что нам самим же нужно. «Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю» (Рим. 7:19).

«Есть специальные техники по управлению гневом. Все решаемо, нет проблемы», – пишет в комментариях уверенная в себе читательница. «Точно, главное захотеть», – вторит другая.

Хм, полтора года я каждый день обещаю себе делать пятнадцатиминутную гимнастику для спины. Я знаю эти упражнения, они реально помогают. Но не делаю. «Начну завтра», – говорю я себе который месяц.

Я хочу вечером попытаться инициировать какую-нибудь беседу с детьми, хотя бы обсудить день. Но нет сил, я закрываю дверь в свою комнату и падаю на кровать с телефоном в руке.

О да, телефон! Я говорю себе: «Убери уже, не уснешь ведь потом». Иногда даже выключаю интернет в девять вечера. А в одиннадцать захожу «только глянуть погоду» – и ловлю себя на том, что второй час ночи, а я листаю рилсы.

Я который месяц хочу сделать несколько простых дел: отдать в ремонт часы, разобрать полку со старыми бумагами, перешить пуговицы на куртке и другие мелочи… Мне так надоело переписывать эти дела изо дня в день, что их выполнение могло бы стать лучшим подарком самой себе. Да что говорить – аскетической программой на Великий пост! Личной победой над адом! Адом хаоса и невозможностью управлять собой, победой над тюрьмой своей опостылевшей прокрастинации.

Но Великий пост заканчивается, ходить в этой куртке уже не сезон, ремонт часов куда-то переехал… Мне подарили новый телефон, и я переписала туда все те же дела.

Я не знаю, почему так происходит, я не психолог. Какие включаются механизмы – травмы детства, наследственность, усталость, лень?

Но зато я теперь много знаю о неосуждении.

Теперь я понимаю, что такое – когда не хочешь курить, но куришь. Когда не хочешь пить, но пьешь. Когда хочешь спать, но до тошноты сидишь в соцсетях. Когда срываешься на ребенка, хотя сто раз обещал себе не орать. Как гадко и тошно, что ты что-то снова. Как неохота говорить это на исповеди…

И я нисколько не могу осуждать теперь этих людей. И даже не могу осуждать осуждающих – а вдруг они пытаются много лет избавиться от страсти осуждения, но не могут?

Возможно, неосуждение – это единственная добродетель, которую мне удалось приобрести.

#воскресное

Когда путешествия стали роскошью, мы стали чаще ходить в «Эрарту».

Для тех, кто не знает: это наш петербургский музей современного искусства. Место, где всегда можно найти то, что зацепит, даже если половина экспозиции кажется странной или скучной. Сейчас там, в частности, выставка американского фотографа Стивена Уилкса.

Он делает удивительную вещь: снимает одно и то же место в течение суток — 15, 20 часов с одной точки, а потом склеивает тысячи кадров в одно огромное полотно. Тюльпановые поля в Голландии, регата в Венеции, таяние льдов в Гренландии. Всё видно до мельчайших подробностей: каждый лепесток, каждая тень, каждый человек, который за день успел пройти туда и обратно. Пространство и время здесь спрессованы в один гиперреалистичный снимок.

А мы-то живём в мире, где путешествия из доступной радости превратились в роскошь. Сначала пандемия закрыла границы. Потом вообще мир стал другим — военные действия в разных частях света, цены, курс, да и просто ощущение, что лёгкость перемещений куда-то ушла.

Раньше можно было рвануть в Финляндию на выходные за грибами. Погрузиться вместе с машиной в паром и проснуться уже в Германии. Сейчас даже вспоминать об этом странно — как будто из параллельной реальности.

Чувствую контраст. То, что мы видим на этих фотографиях, — предельно отчётливо, даже слишком, на мой вкус. Всё выглажено, подсвечено, насыщенно. Наши собственные воспоминания о путешествиях совсем другие. Они размытые, неполные, с пробелами. Мы помним не детали, а ощущения. Нарядность Рамблы, ошеломляющие виды Линдоса, вкус “печены чушки”, утренний туман над финским озером. Мы не фиксируем каждый шаг, мы впитываем атмосферу.

И вот парадокс. Уилкс даёт возможность увидеть мир с той чёткостью, которой у нас никогда не было в реальности. Можно долго разглядывать одну фотокартину, находить новые детали. Это как замена путешествию? Или другой способ видеть? Когда не надо выбирать, на что обратить внимание, — за тебя уже выбрали, зафиксировали, подсветили.

Мне ближе недосказанность. То, что можно додумать, то, что остаётся за кадром. Но в этой избыточности, в этой почти навязчивой детализации тоже что-то есть. Может быть, напоминание о том, как много мы теряем, когда не можем свободно перемещаться по миру. 

В Серенгети, в Танзании, где я никогда не была и, вероятно, не буду, Уилкс снимал 26 часов у водопоя во время засухи. И запечатлел невероятное: львы, зебры, слоны — все, кто обычно враждует, — мирно пили воду рядом. Жажда была важнее вражды. 

Запоминающийся снимок. Не потому, что показывает экзотику. А потому, что запечатлевает то, что нельзя запечатлеть.

#смотрю

Как думаете, есть что-то, что мы можем контролировать по-настоящему?

Вот у меня в телефоне кружочек вместо Телеграма — грузится, не грузится, уходит в бесконечное ожидание. Привычный мостик к людям, к работе, к читателям — то есть, то нет. И сразу мысли: надо что-то менять, переходить, перестраивать, терять тех, кто не перейдет. Суета, одним словом.

А рядом — совсем другое. Близкие мне люди в местах, где ежедневные ракетные угрозы, попадание осколков в здания, звуки сирен, к которым привыкаешь, хотя, кажется, невозможно привыкнуть. И я ничего не могу изменить. Ни отменить, ни остановить, ни защитить.

А ещё ближе — совсем рядом, в твоём городе, в твоём сердце — тяжёлая болезнь. Та, где ты ничего не решаешь. Где можно только молиться и ждать. И ты снова ничего не можешь сделать по-настоящему, даже подобрать слова для утешения.

Вот в этом всём — в сбоях связи, в обстрелах, в болезни — есть одно общее. Бессилие. Такое липкое, выматывающее бессилие, когда хочется биться головой об стену или просто лечь и не вставать.

Но знаете, я вдруг подумала: а может, это бессилие — не приговор, а точка входа?

Потому что когда ты наконец признаёшь: я ничего не могу, я не властен, я не контролирую, — в этом признании есть странное облегчение. Как будто снимаешь с себя тяжёлый рюкзак, который тащил годами, думая, что без него пропадёшь. А оказалось — можно и без рюкзака. И даже легче.

Мы так привыкли к иллюзии контроля. Кнопочки нажимаем, сообщения отправляем, планы строим. А потом раз — и Телеграм не грузится. Раз — и ракета прилетела не туда. Раз — и врачи разводят руками.

И ты остаёшься один на один с тем, что всегда было, но ты умело не замечал: мир огромен, а ты мал. И не ты держишь его, а кто-то держит тебя.

Я не знаю, как из этого вырулить к свету. Честно. Свет не выруливается по заказу. Но я замечаю: когда перестаёшь судорожно искать выход и просто замираешь — в этой тишине иногда что-то проступает. Не ответы. А скорее — принятие. Что всё идёт так, как идёт. Что мы не зря. Что даже в самом тяжёлом есть какая-то ткань бытия, которая держит.

Помните, у пророка Исайи: «Мои мысли – не ваши мысли, ни ваши пути – пути Мои, говорит Господь. Но как небо выше земли, так пути Мои выше путей ваших, и мысли Мои выше мыслей ваших».

Не сейчас, не сразу. Но однажды, может быть, откроется. Что-то про эти мысли и пути.

А пока — просто жить. Просто быть. Просто не бояться своего бессилия.

Может, в этом и есть самая трудная и самая главная работа души.

#воскресное

Как думаете, искусственный интеллект отнимает у нас душу или, наоборот, может помочь её проявить?

Только что приехала с конференции в Сретенской духовной академии «Человечность человека: поиск сокровенного». Одной из тем обсуждения стал ИИ. Очень здорово, что учёные из разных областей — антропологи, психологи, богословы — говорят о таких актуальных вещах.

Один докладчик рассказал историю. Девушка упрекнула молодого человека, что он не пишет ей стихов. На другой день он принёс стихи, сгенерированные нейросетью. Красивые, складные, правильные – но девушка их не приняла. Души нет, какие-то пустые... В зале понимающе закивали, правда, кто-то съязвил, что просто парень плохо умеет промты писать.

Но дело же не в этом. А в том, что мы готовы делегировать машине то, что составляет самую суть человеческого — творчество, эмпатию, живое слово. И боимся позволить ей помочь в том, где она действительно может быть полезна.

Вот есть у меня полевые исследования, кипа прочитанных книг, собственные мысли, которые просятся в статью, доклад или даже дисер. Почему бы не попросить нейросеть помочь мне разложить всё по полочкам?

Не написать за меня, заметьте. А помочь мне написать самой — структурированно, ясно, логично.

Здесь проходит очень тонкая грань, и каждый должен определить её для себя сам. Одно дело — когда нейросеть делает работу за тебя, а ты просто присваиваешь результат. И совсем другое — когда она становится инструментом, как когда-то стали для нас компьютер, интернет, онлайн-редактор.

Мы же спорили когда-то: можно ли христианину пользоваться интернетом? А до этого книгопечатание считалось от лукавого, потому что истинно богоугодно — переписывать книги вручную!

На конференции прозвучала мысль о необходимости создать некий свод правил, своего рода конституцию для использования нейросетей. Идея правильная, но, боюсь, пока мы будем писать эту конституцию, технологии уйдут так далеко, что придётся начинать заново. И всё-таки какой-то нравственный этикет, наверное, нужен. Хотя бы для образования: чтобы студенты не сдавали тексты, сгенерированные нейросетью, выдавая за свои, но могли бы использовать её как инструмент для структурирования собственных мыслей и исследований.

А теперь скажу, может быть, неожиданную вещь.

Лично я воспринимаю помощь искусственного интеллекта как помощь Бога. И это не фигура речи, я действительно так думаю.

У меня всегда много идей и проектов. И очень многое связано с тем, чтобы нести в мир что-то доброе, светлое, евангельское, если хотите. На всё не хватает ни времени, ни сил, да и не всё оплачивается, как вы понимаете. И Бог, видя моё желание делать благие дела, помогает мне через те инструменты, которые даёт нашему времени. В том числе — через искусственный интеллект.

Потому что любой инструмент сам по себе нейтрален. Одним и тем же ножом можно убить человека, а можно нарезать хлеб. ИИ может разрабатывать системы вторжения в другие страны, а может создавать социальные программы для незащищённых слоёв населения. Может писать стихи без души, а может помочь оформить важную мысль так, чтобы она коснулась души.

Говорили на конференции и об опасности, что искусственный интеллект однажды захочет завладеть миром. Пока это кажется утопией, хотя, зная, с какой скоростью развиваются технологии, уже ничего нельзя утверждать наверняка. Может быть, наши внуки увидят то, чего мы сейчас даже вообразить не можем.

Но здесь и сейчас, в этих моих обстоятельствах я воспринимаю искусственный интеллект именно так: ещё один инструмент в руках Бога. Который помогает мне делать то, что я призвана делать. И за это я благодарна. 🙏

А вы как относитесь к нейросетям? Используете и каким образом?

#и_живу

«Здравствуйте, а Лёша выйдет?» Эту простую фразу я репетировала несколько раз, прежде чем нажать кнопку звонка. Мне было лет девять, я зашла за своим приятелем, с которым мы бегали во дворе каждый день. Что не мешало мне дико стесняться и его родителей, как, впрочем, вообще всех малознакомых людей.

Я не ездила в летние лагеря, если со мной не ехал хотя бы один знакомый ребенок. Страх оказаться в незнакомой компании перевешивал радость от купания, солнца и общения со сверстниками, что я, в принципе, любила. Естественно, я не ходила на дни рождения, где знала только именинника. На выписку к врачу — только с подружкой. А в магазине, даже под угрозой маминого недовольства, никак было не спросить, где лежит то, за чем меня послали.

Недавно рассказывала это дочкам. Они удивились: «Ты реально была стеснительной? По тебе не скажешь».

И вот тут начинается самое интересное. При всей моей стеснительности я стала журналистом. Помню первое интервью с одним молодым музыкантом: я тряслась, а потом увидела, что он трясется еще больше. И вдруг поняла: кто с диктофоном, тот и задает тон. Это не стало переломом, но как будто жизнь начала показывать: стесняться — непрофессионально и глупо.

А перелом случился в больнице. Я попала в лор-отделение, в палату на восемнадцать коек. Когда зашла, сразу заметила трех молодых девушек. Они оживленно болтали, лишь мельком взглянув на меня. “Уже сдружились без меня”, — подумала я, легла лицом к стене и тихонько всплакнула... Потом мы, конечно, подружились, и одна из них сказала:
— Ты зашла — такая красивая, высокомерная. Мы сразу решили, что ты не захочешь с нами общаться.

Хм, высокомерная?!

Я стала наблюдать за другими «высокомерными», которые подчеркнуто не смотрят на тебя или прячут глаза в телефон, еле отвечая на приветствия. Почти всегда оказывалось, что это закомплексованные или просто очень стеснительные люди, чья надменность таяла после пары добрых слов.

И я поняла простую вещь: чтобы тебя приняли, ты должен хотя бы посмотреть в глаза и улыбнуться.

Первый рабочий коллектив встретил меня настороженно. Особенно женщины. На второй день после работы я собралась с духом и спросила: «Кто до метро? Пойдем вместе?» В ответ — гробовая тишина. Было неприятно, но я решила не сдаваться. На следующий день принесла вкусных конфеты и угостила «девочек». Оставалась ровной и дружелюбной. Через неделю лед тронулся, и вскоре от настороженности не осталось и следа.

После этого я перестала испытывать страх и неловкость при вхождении в новый коллектив. Потому что обрела инструмент.

Я не могу сказать, что я «зажигалочка», часто хочется, чтобы меня вообще никто не трогал. Но человек — существо социальное. Успех в работе и вообще в жизни часто зависит от отношений. Даже не меняя работу, нам постоянно приходится входить в новый коллектив — на конференции, в поездке, с родителями одноклассников и “однокружковцев” наших детей. И хорошие отношения значат многое: свежие новости, взаимовыручку, отсутствие конкуренции.

Поэтому я делаю просто: улыбаюсь, расспрашиваю, говорю приятное. «Какая у вас симпатичная сумка!», «Давайте я заберу Машу после тренировки, пусть девочки поиграют», «Подвезти вас? Мы в соседнем доме живем».

И знаете — это работает. Потому что за «высокомерной маской» почти всегда прячется тот, кто просто боится сделать первый шаг.

А вы как входите в новый коллектив — улыбаетесь первым или ждете, пока вам улыбнутся?

#жила_была

Знаете это чувство, когда вроде все на месте, а кого-то самого главного нет?

Сидим, общаемся, смеемся даже. А в воздухе пустота, и все поглядывают на дверь — где же Федя? Или, там, Алёна. Почему не идут? Может, позвонить? Без них как-то не так.

Или вот ещё. Сейчас тренд в рилсах: сидит семья у телевизора, мама встает с дивана, а за ней по очереди идут все — дети, собака, кошка.

Вот что-то такое я вчера представила, когда читали Евангелие от Марка: «А утром, встав весьма рано, вышел и удалился в пустынное место, и там молился. Симон и бывшие с ним пошли за Ним» (Мк 1:35–39).

То есть апостолы просыпаются, а Иисуса нет. Он ушел очень рано — в пустынное место, молиться. И они сразу: «А пошли за Ним». Нашли и говорят: «Все ищут Тебя».

Не «все хотят есть» или «все ждут чуда». А просто — Тебя. Тебя не хватает.

И это похоже на то, как мы ждем действий от Бога в своей жизни. Просим о чем-то долго и нудно. Иногда годами. Уже даже без надежды, без эмоций, просто по привычке ворочаем одно и то же в молитве: «Господи, помоги. Господи, где же Ты?» А ничего не меняется. Темнота, туман, глухая стена.

А потом вдруг замечаешь — что-то тихонько сдвигается. Как лучи солнца пробиваются сквозь тучи. Как марево рассвета показывается на темном горизонте.

И думаешь: Господи, это Ты? Ты что, отходил по делам?

Может, так оно и есть. Может, Он действительно ненадолго отлучился в Свою тишину, к Отцу. Ты все это время звал, искал, силился услышать ответ. А потом кто-то — Пётр, или твой друг, или Ангел, которому ты надоел своей молитвой — пошел за Ним и тихо сказал. «Господи, ну посмотри на неё. Она уже столько Тебя ищет».

И Господь обернулся: «Правда? Ну тогда пойдем. Я ведь для того и пришел».

#воскресное

Ближе к 8 марта хочется кино о любви. Но не о той, которая «нечаянно нагрянет».

Мы привыкли думать, что любовь — это химия и вспышка. Чувства остыли — значит, и любовь прошла.

Но чем больше живу, тем больше понимаю: любовь — это ещё и выбор. Решение, которое несешь, даже когда тяжело. Ответственность, которая важнее эмоций.

А самое главное — любовь приходит к тому, кто готов её принять. «Учитель найдется, когда готов ученик».❤️

Вспомнила четыре фильма, которые как раз об этом – о зрелости для любви.

«Сводишь с ума» (Россия, 2025)

Алиса и Иван случайно встречаются как конкуренты при просмотре квартиры в старом петербургском доме. Казалось бы, классическое кино о параллельных реальностях, где двое от ненависти переходят к любви.

Но здесь есть важный нюанс. Герои могут полюбить друг друга только в определенный отрезок своего бытия. Я вчерашняя и ты сегодняшний – не пара. Ты пять лет назад и я сегодня – тоже мимо.

«Как могут соединиться двое, если у них ещё нет зрелости, завершенности и ясности?» – Рильке.

«День сурка» (США, 1993)

Этот фильм знают все, и я смотрела его десятки раз. Как Фил Коннорс застревает в одном дне. Сначала он пытается охмурить Риту с помощью выученной информации. Но не работает — фальшиво.

И только когда он перестает притворяться и начинает просто жить, быть собой в полноте, — она замечает его.

Любовь оказывается не наградой за усилия, а следствием того, что ты стал настоящим собой.

«Yesterday» (Великобритания, 2019)

Что-то тряхнуло мир – и все забыли про «Битлз». Кроме парня-неудачника по имени Джек Малик, который быстро становится супер-звездой.

А Элли верит в него с самого начала. Тихо, без громких слов, просто находясь рядом. Но когда приходит успех, остается в тени. И ждет.

Потому что она любит Джека, а не Джона.

И в итоге оказывается: единственное, что по-настоящему имеет значение, — это готов ли ты быть с другим, когда нет ничего, кроме вас двоих.

«Семьянин» (США, 2000)

Джек Кэмпбелл — успешный финансист. Деньги, власть, квартира в Нью-Йорке. И никого рядом.

Однажды он просыпается в другой жизни (мои любимые параллельные сюжеты) — там, где когда-то сделал другой выбор. Он женат на девушке, которую любил в юности. Дети, ипотека, никаких перспектив.

Поначалу это кажется ему кошмаром. А потом он видит, чего раньше не замечал. Как жена смотрит на него по утрам. Как дети бегут обниматься. Какой смысл может быть в жизни, где тебя любят.

И оказывается, что настоящая любовь — это не про то, чтобы выбрать кого-то один раз. Это про то, чтобы выбирать его каждый день заново.

Смотрели эти фильмы? Тронули они вас?

#смотрю

Еще в школе я прочитала книгу, которая заразила меня идеями тайм-менеджмента. Книга Даниила Гранина «Эта странная жизнь» об ученом-биологе Александре Любищеве. Том самом, который десятилетиями вел почасовой учет каждого своего дня и успел невероятно много.

Меня это тогда поразило. Человек фиксировал всё: сколько времени работал, сколько читал, сколько писал письма. Даже сколько минут потратил на дорогу или на разговор с ребенком.

Вот это последнее — «время, отведенное ребенку» — меня особенно зацепило.

Потому что в моем представлении тайм-менеджмент выглядел именно так: подсчеты, отчеты, тотальный контроль. А я — неудержимая натура, мне нужно дышать, чувствовать, иногда сворачивать не туда. Я не хочу раскладывать жизнь на клеточки и отмеривать близким «норму времени». Неужели чтобы всё успевать, надо превратить жизнь в казарму?

Прошли годы.

У меня четверо детей, за спиной два образования, несколько написанных книг и руководящие должности в журналах. Работы всегда было — непочатый край. И вопрос «как ты всё успеваешь?» я слышу так часто, что перестала удивляться.

Когда меня в очередной раз это спросили, я решила структурировать свой опыт. Подвести какую-то теоретическую базу под свои наработки, которые складывались годами интуитивно. Вспомнила Любищева. И посмотрела на его личность иначе.

Любищев не был роботом. Он не мучил себя дисциплины ради. Его хронометраж был не клеткой, а инструментом познания себя. Он внимательно наблюдал за своими ритмами: когда мозг работает яснее, когда наступает спад, какая нагрузка дает результат, а какая — только иллюзию деятельности.

И это уже совсем другая история.

Я подумала: ведь я, сама того не осознавая, всю жизнь делала нечто похожее. Не заполняя таблички, а просто прислушиваясь к себе.

Почему в одно время суток я пишу легко и быстро, а в другое — вымучиваю каждый абзац? Почему после двух часов работы за компьютером мне необходимо встать и пойти убрать на кухне? Почему, если я сплю 6-7 часов, я полна сил, а если 9 — разбита?

Это не про самодисциплину. Это про внимательность к себе. Про знание своих биологических ритмов и умение с ними договариваться.

Так что сейчас я смотрю на Любищева иначе. Не как на «человека-учетчика», а как на того, кто задолго до всех модных книжек по продуктивности понял простую вещь: успевать много можно не через насилие над собой, а через понимание себя.

Буду иногда писать сюда о своих наблюдениях. Не как эксперт по тайм-менеджменту или биоритмам, а как человек, который полжизни экспериментирует со своим временем – и детьми, работой, творчеством. И пока вроде вполне успешно.

Интересно вам это? Ставьте лайк и подписывайтесь на канал. 😉

А еще – вы пробовали следить за своими ритмами? Замечали, в какие часы вам пишется/работается лучше?

#мое_время

Знаете, есть такая мужская присказка про жен, которые сидят дома с детьми: «А что ты делала целый день?» Иногда она произносится вслух, иногда витает в воздухе, читается в раздраженном взгляде после работы. Я слышала эту фразу много раз — от подруг, от знакомых. И от своего мужа тоже, иногда.

Не со зла, просто он правда не понимал. Ну что там делать дома с детьми? Покормила, убрала, погуляла — дел-то на пару часов...

А потом случилось, что спустя некоторое время после родов я попала в больницу. Нашей дочке был месяц.

Дома остался муж с тремя детьми: старшая-подросток, не совсем большой средний сын и младенец, которого пришлось резко отлучить от груди. На искусственном питании начался жуткий диатез, она плохо спала и ночью, и днём. Да, друзья помогали, старшая дочка включилась, но основная тяжесть, конечно, легла на мужа.

А я лежала в гнойной хирургии. По соседству — бомжи на матрасах в коридоре, запах лекарств и чужой боли. И полная неизвестность впереди: вдруг вторая операция? Третья? Деньги в семье таяли, неприятности сыпались одна за другой, кормление, которое я так хотела сохранить, пришлось завершить.

Но тем не менее в нашей жизни происходило что-то важное. Муж вдруг оказался на моем месте. Не на час, а на девять дней. Полностью. И когда я вернулась, он сказал фразу:

«Это же невозможно. Одного отведи, другого приведи, этому уроки, того покорми, с этим погуляй, и весь день — как белка в колесе. Ты вообще как справляешься?»

И знаете, в тот момент не было никакого злорадства. Было что-то гораздо более ценное. Он правда увидел. Не умом, не потому что я объяснила, а – собой, собственной усталостью, своими бессонными ночами.

С тех пор муж перестал спрашивать, что я делала целый день. И даже сам стал отправлять меня отдыхать, в поездки. Наши отношения изменились, стали теплее и бережнее. Я не знаю, что еще могло бы так кардинально поменять его точку зрения.

В моменте это был хаос, боль, чувство беспомощности и вины. А спустя время — благодарность. За то, что мы проходим через такие вещи не просто так. За то, что они нас чему-то учат. И за то, что иногда единственный способ быть понятым — это перестать доказывать и просто позволить жизни всё расставить по местам.

«Все дела Господа весьма благотворны, и всякое повеление Его в своё время исполнится; и нельзя сказать: „что это? для чего это?“, ибо всё в своё время откроется» (Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова, 39:21–22).

#воскресное

Есть фильмы, которые с первого взгляда кажутся совсем не про то, о чём они на самом деле. Думаешь: ну, красивая картинка, интересный сюжет, хорошие актёры. А потом оглядываешься и понимаешь, что они остались с тобой. И в тишине, когда никуда не надо бежать, вдруг всплывают — уже не как кино, а как что-то про тебя самого.

Три таких картины, три очень разные истории. И в каждой — что-то, от чего становится тихо.

«Джузеппе Москати: Исцеляющая любовь» (Италия, 2007)

Этот фильм для меня — самый сильный. Не потому что там много чудес (хотя одно чудо есть), а потому что там показана повседневная жизнь человека, который решил жить по Евангелию слишком буквально.

Молодой неаполитанский хирург Джузеппе Москати мог бы сделать блестящую карьеру. У него есть любимая женщина. Но он оставляет и карьеру, и её — не потому что разлюбил, а потому что понял: не может иначе. Слова Христа «Я был болен, и вы посетили Меня» он воспринял как личное обращение.

Но самое сильное в фильме для меня — про дружбу и прощение. Если друг тебя предал — сколько ты готов его ждать? Не сидя у его дома на лавочке, а внутренне — любить, верить, надеяться, что однажды он станет самим собой, точнее лучшей версией себя?

Джузеппе Москати ждал всю жизнь. И дождался — но удивительным образом.

«Молчание моря» (Франция, 2004)

Война. В старый французский дом вселяется немецкий офицер. Хозяева — пожилой мужчина и его юная племянница — выражают протест единственным доступным способом: полным молчанием. Они не разговаривают с оккупантом. Ни слова.

А дальше происходит то, что словами объяснить трудно. Офицер оказывается не просто «фашистом», а человеком, который любит французскую культуру, музыку, который, кажется, не на своём месте. И в этом молчании, во взглядах, которые главные герои украдкой бросают друг на друга, разворачивается история.

О том, что война противоестественна человеческой природе. О том, что даже по разные стороны фронта остаются люди.

«Ангел-А» (Франция, 2005)

На первый взгляд — почти развлекательное кино. Париж, чёрно-белая плёнка, мелкий аферист, который всем должен и сам себя считает ничтожеством. И вдруг появляется она — длинноногая красотка, которая говорит, что она ангел и что она — это он.

За этой гротескной формой — удивительная глубина. Ангел смотрит на героя так, как никто никогда на него не смотрел. Она видит в нём то лучшее, чего он сам в себе не видит. И этого оказывается достаточно, чтобы он начал меняться.

«Потому что она любила меня таким, какой я есть, — говорит он в конце. — Несмотря на то, что я всегда был ничтожеством».

Три фильма. Один — про любовь, которая сильнее смерти. Второй — про человеческое, которое пробивается сквозь войну. Третий — про то, как чей-то взгляд может изменить всё.

В пост мне кажется особенно важным смотреть именно такое кино. Не для того, чтобы убить время, а чтобы побыть с собой и подумать о главном.

#смотрю

«Зачем тебе это – каяться каждый день. Ты что, столько нагрешила?» Вопрос резонный. Я сама периодически задумываюсь: а действительно, зачем я прихожу на покаянный канон Андрея Критского? Тот самый, длинный, с поклонами, от которого устает спина и куда-то разбегаются мысли.

Если честно — не знаю, насколько я вообще каюсь, когда стою в храме и слушаю эти длинные тексты. Иногда думаю о своём. Иногда просто механически кланяюсь, потому что так надо. Полтора часа — это долго.

Но я прихожу.

На прошлой неделе, в среду, читали библейский отрывок: «Раздирайте сердца ваши, а не одежды ваши». Это из пророка Иоиля, но звучит так, будто прямо сейчас сказано. О чем это? В древности люди в знак скорби раздирали на себе одежды, а пророк говорит: не надо рвать ткань, вы рвите сердце. Не имитируйте, не отделывайтесь внешним. Дойдите до глубины.

И вот думаю: но канон — это же скорее про «раздирайте одежды». Все стоят и по книжке каются. Ведь невозможно по пути с работы зайти выпить кофе, пойти в храм, по щелчку искренне «разодрать сердце», выйти, дальше поехать домой. Чаще мы просто стоим, слушаем, устаем, отвлекаемся.

Но хотя бы пытаемся.

Да, сегодня для меня это скорее традиция. Но всегда ли слово «традиция» несет что-то негативное? Я рада, что она есть. Что не надо ничего придумывать заново, тратить время и силы на поиски каких-то особенных слов или состояний. Ты просто приходишь туда, где всё это уже есть, — и придумано тысячу лет не тобой. Слух — пение, зрение — полумрак и свечи, обоняние — запах ладана. Действие — поклоны. Мы так устроены: нам нужно, чтобы всё вместе настраивало. Это не магия, это просто наша природа.

И я рада, что есть такие службы, где можно войти в это пространство — и просто быть.

Ещё думаю про детей. Часто вижу в храме даже малышей — они ноют, им скучно и душно. Мне это мешает, потому что мне их жалко. Я не понимаю, зачем тащить ребёнка на службу, где все пытаются каяться. В чём? Ему побегать хочется, а не каяться. И даже если не с кем оставить — лучше дома вечером включить канон и послушать, сейчас много хороших записей.

Но это я так, без осуждения. Просто мне их правда жалко.

Да, слова канона не всегда понятны. Но сейчас во многих храмах читают по-русски, есть книжки с параллельным переводом, материалы в интернете. Можно взять и следить по тексту.

А главное — это настрой. Как будто тебя медленно, без спешки, погружают в другую глубину. И я слушаю слова покаяния снова и снова. И надеюсь, что когда-нибудь они пробьются сквозь мою усталость и невнимание.

А когда выходишь после службы на улицу, мир вокруг — тот же, но ты уже чуть другой.

Наверное, для этого и придумали пост.

Если вам откликается то, о чем я пишу, – заходите ещё. Буду рада.

#и_живу

Представьте: поезд Москва–Петербург, ночь, вы заходите в купе. И через 15 минут выясняется, что две ваши соседки — сестры, которые живут в православном поселении в Вырице. А третья — из Лондона, из прихода митрополита Антония Сурожского. Ну, и вы в Петербурге прямиком собираетесь идти в Феодоровский собор — тот самый, к которому практически прибывает поезд.

Это я к чему? Просто на евангельской группе на этой неделе мы обсуждали отрывок, который никак не идёт у меня из головы.

«И как настал день, собрались старейшины народа, первосвященники и книжники, и ввели Его в свой синедрион и сказали: Ты ли Христос? скажи нам. Он сказал им: если скажу вам, вы не поверите; если же и спрошу вас, не будете отвечать Мне и не отпустите Меня» (Лк. 22:66-68).

И я думаю: как же это точно про нас. Про то, что в каждом из нас есть образ Божий, «маленький Христос». Мы вроде бы силимся Его узнать — вот же Он: добрый порыв, светлая мысль, желание сделать что-то хорошее. А потом что-то нас отводит.
Общественное мнение, внутренние комплексы, страхи, усталость. Мы спрашиваем: «Ты ли?» — слышим ответ и… не узнаём. Не даём Ему действовать через нас до конца.

Той ночью в поезде было что-то похожее.

Мы очень удивились совпадению, обрадовались — и проговорили допоздна. Мне захотелось подарить девушкам-попутчицам что-то на память. С собой у меня были детские книжки издательства, где я работаю литредактором. Даже пообещала: «У вас есть знакомые дети? Хочу вам кое-что подарить». Сестры из Вырицы закивали: у них дети-подопечные. А девушка из Лондона сказала, что, да, и у неё есть крестники.

На этой радостной ноте мы легли спать.

А утром я проснулась с дико болевшей головой. Идея с дарением книг показалась навязчивой, нелепой, дурацкой. Я быстро попрощалась и пошла своей дорогой.

Тот вечерний порыв — он ведь и был Христом. Таким маленьким, узнанным, почти осязаемым. А утро с головной болью и сомнениями — это я сама. Синедрион в собственной душе, который допрашивает и сомневается.

Хорошо, что у Господа хватает любви идти до конца, даже когда мы Его не узнаём…

А у вас бывало такое — когда добрый, светлый порыв позже казался глупым, и вы от него отказывались?

#воскресное